Помня Прошлое, Созидая Будущее, Жить Настоящим!

Помня Прошлое, Созидая Будущее, Жить Настоящим!

Традиция - Революция - Интергация

Вы, Старшие, позвавшие меня на путь труда, примите мое умение и желание, примите мой труд и учите меня среди дня и среди ночи. Дайте мне руку помощи, ибо труден путь. Я пойду за вами!

Наши корни
: Белое Дело (РОВС / РОА - НТС / ВСХСОН), Интегральный национализм (УВО / УПА - ОУН / УНСО), Фалангизм (FET y de las JONS / FN), Консервативная революция (AF / MSI / AN / ELP / PyL)
Наше сегодня: Солидаризм - Традиционализм - Национальная Революция
Наше будущее: Археократия - Энархизм - Интеграция

19 окт. 2014 г.

Виктор Аксючиц: Идеократия в России, ч.1

Коммунистический режим принято определять как тоталитаризм  –  всевластие государства, или партократия  –  диктатура партии. Но прежде всего это идеократия  –  тотальная власть радикальной идеологии (идеомании). Партия как субъект идеоло-гической экспансии подчиняла коммунистической идеологии государство, общество, сознание и образ жизни людей. Идеократический режим паразитировал на историче-ском теле России: на государственности, на культуре, на обществе, на людях. Поэтому в каждом жизненном факте нужно отделять антибытийную деятельность паразита от творческой деятельности живого организма. Конечно, у страны при советской власти были и великие достижения. Но эти свершения нужно мерить, во-первых, их ценою, и, во-вторых, их целью. Цена – миллионы смертей и рабство большей части населе-ния, цель – всемирная экспансия коммунистической идеократии. Источником великой победы в Великой Отечественной войне и великих достижений в науке, хозяйстве, культуре был народ, – не благодаря, а вопреки коммунистическому режиму.
В третьей книге серии «Миссия России» описываются причины внедрения ком-мунизма как идеологии небытия (идеомании) в русскую культуру и общество, захват государственной власти (идеократия), формы и этапы экспансии, внутреннее разложе-ние и мимикрия «безбожной теократии» (прот. Сергий Булгаков) в России. Публикации на эту тему могли набить оскомину, но общество до сих пор не осмыслило причин сатанинской жизнестойкости марксизма-коммунизма и других форм идеоманий.

ПРЕДИСЛОВИЕ


ПЯТАЯ КОЛОННА ИМПЕРИИ (XIX – начало ХХ веков)

- Предварение
- Носитель духовной заразы
- Болезни либерального общества
- Либералы и власть
- Немощи власти


ОТ РЕВОЛЮЦИИ К РЕВОЛЮЦИИ (1905 - 1917 годы)

- Идеологизация общества и власти
- Церковь в начале века
- Партия – плоть идеомании


БЛИЦКРИГ ИДЕОМАНИИ (1917 год)

- Крушение государственных устоев
- Предоктябрьское беснование
- Роковой и инфернальный факторы

ИДЕОКРАТИЯ В ДЕЙСТВИИ (1917-21 годы)

- Военный коммунизм
- Инфернальная лениниана
- Поместный собор и патриарх

ОТСТУПЛЕНИЕ ДЛЯ ПЕРЕГРУППИРОВКИ СИЛ – НЭП (1922-27 годы)

- Маятник террора – оттепелей
- Антирелигиозный шабаш

БОЛЬШОЙ ТЕРРОР (1927-41 годы)

- Генеральная линия идеократии
- Три «кита» коммунистической экономики
- Социальная селекция
- Пирамида идеократии
- Пик богоборчества

ТРЕЩИНЫ В ИДЕОКРАТИИ (1941-53 годы)

- Испытание войной
- Сталинское «возрождение»

СУДОРОГИ ОТТЕПЕЛИ (1953-64 годы)

- Неизбежность десталинизации
- Что олицетворял Хрущёв
- Гонения на Церковь

СТАГНАЦИЯ РЕЖИМА (1965-85 годы)

- Догматики, консерваторы и прагматики
- Идейная оппозиция
- Попытки разложения Церкви

ПЕРЕСТРОЙКА (1985-91 годы)

- Слив идеологии
- Состояние экономики
- Мимикрия правящего слоя
- Новые западники и почвенники
- Зарубежный фактор
- Положение Церкви

АГОНИЯ ИДЕОКРАТИИ (1991-99 годы)

- Ранний ельцинизм
- Беловежский переворот
- Социально-политическая база режима
- Светлое будущее номенклатурного капитализма
- Расстрел парламента (осень 1993 год)
- Опыт христианской демократии
- Первая Чеченская война (конец 1994 – начало 1996 годов)
- Поздний ельцинизм
- Антирусский курс ельцинизма
- Церковь в девяностые годы
- Россия на распутье

РУССКАЯ ГОЛГОФА – МИСТИЧЕСКИЕ ИТОГИ ХХ века




ПРЕДИСЛОВИЕ

В чём причина нескончаемых бедствий России в XX столетии? Отчего население богатейшей страны прозябает в нищете? Почему падение коммунистического режима в 1991 году не принесло избавления, но вызвало разруху, хотя многим открылась чудовищная сущность коммунизма и, казалось, болезнь отступила? Может быть, это не выздоровление, а ремиссия  –  временное ослабление проявлений болезни, и её метастазы продолжают расползаться по организму? Или идеи коммунизма живут и побеждают, хотя и в других формах? Не переживали ли мы в девяностых новый приступ идейного помутнения?
Сменовеховцы, евразийцы, национал-большевики считали, что коммунизм  –  меньшее зло. Им казалось, что большевики ценою огромных жертв восстановили рос-сийское государство и защитили его от растлевающего влияния западной цивилиза-ции, от агрессивных притязаний индустриальных держав. История кроваво опровергла эти иллюзии. Но когда пагубные последствия коммунистического господства стали очевидными, вновь возникают различные формы его апологии. Невозможно согласиться с мнением, высказанным в первой половине девяностых годов владыкой Иоанном, митрополитом Санкт-Петербургским: «Революционеры – разрушители, после уничтожения русской государственности ощутившие на себе всю полноту бремени державной ответственности, оказались вынужденными  –  пусть в изуродованной и извращённой форме  –  вернуться к вековым началам соборности». Изуродованная и извращённая соборность является чем-то прямо противоположным соборности, так же как изуродованный и извращённый, то есть ложный, облик Христа явит собой не кто иной, как антихрист. Большевики по природе вещей не способны ощутить на себе всю полноту бремени державной ответственности, тем более руководствоваться ею, ибо разрушали российское государство для того, чтобы заменить его антинациональной кровавой диктатурой  –  оплотом мировой революции.
Не соответствует трагической истории убежденность коммунистов, что Совет-ский Союз спас мир от фашизма. Гитлеризм победил не сталинизм, а русский народ. Советский коммунизм во многом спровоцировал приход к власти в Германии нацио-нал-социалистов, которые использовали реакцию общества на коммунистическую уг-розу. (Нацистская пропаганда основывалась на уничтожении «еврейского коммуниз-ма», «борьбе с азиатско-еврейской угрозой»). Сталин поддерживал нацистов в борьбе за власть, оказывал им экономическую помощь и в вооружении вермахта. Сталинские авантюры по разжиганию войн в Европе существенно повлияли на усиление Герма-нии, на провоцирование Второй мировой войны. Сталинские пятилетки готовили страну к войне захватнической  –  на территории противника, а не оборонительной, отчего армия оказалась неспособной отразить превентивное нападение Германии. Сталинские чистки обескровили армию и общество перед войной, поэтому победа стоила невероятных жертв.
Разделение Европы, навязанное после войны Сталиным, на десятилетия ввергло мир в войну холодную, которую СССР проиграл. В борьбе за мировое господство коммунизма истощались силы России. Могущество Советского Союза, построенное на крови миллионов своих граждан, было однобоким и не выдержало, в конце концов, жёсткой конкуренции с Западом. Причины беззащитности постсоветского общества перед культурной и экономической экспансией Запада следует искать в том, что железный занавес лишил нас возможности выработать иммунитет в здоровом соперничестве с западной потребительской цивилизацией и массовой культурой. Будто кто-то твёрдой большевистской рукой опустил этот занавес на десятилетия, чтобы в нужный момент поднять его. Всё, что составляло своеобразие и уникальность России, последовательно уничтожалось коммунистами. Интернациональный коммунизм радикально враждебен исторической России.

С февраля 1917 года началось своего рода вавилонское пленение России, не только были разрушены традиционное государство, хозяйство и культура, но и унич-тожены жизненные центры национального организма. Поэтому восстановление может начаться с возрождения исторической памяти и национального самосознания. Прежде всего мы должны осознать, какие превращения в национальной душе привели к трагедии XX века?
Два русских гения осмысляют это в понятиях «социализм» и «болезнь». Ф.М. Достоевский характеризовал социализм как духовную одержимость, беснование, реа-лизацию фантасмагорического бреда. Он говорил о трихинах, существах микроско-пических, не сущих  –  не обладающих самостоятельной сущностью, но являющихся возбудителями и носителями болезни духа: «Идеи летают в воздухе, но непременно по законам, идеи живут и распространяются по законам слишком трудно для нас уловимым: идеи заразительны». Достоевский предвидел невиданный мировой мор: «Новое построение возьмёт века. Века страшной смуты». А.И. Солженицын пишет роман «Раковый корпус», описывает ГУЛАГ в терминах раковой болезни, говорит о коммунизме как о раковой опухоли, о метастазах социализма, о вирусе коммунизма. Эти образы наиболее адекватно обозначают происшедшее: мы были тяжело больны духовно. Человечество накопило огромный опыт в опознании болезней тела и души, но к новым смертельным духовным болезням оказалось неподготовленным. Совре-менное материалистическое и позитивистское сознание склонно отрицать сам факт такой болезни.
Последние двести лет российской истории определяются тем, что русская пра-вославная цивилизация противостоит экспансии тлетворных идеологий (совре-менных духов мирового зла). С одной стороны, органичный уклад жизни и традици-онное мировоззрение  –  всё, чем строилась и жила Россия в течение тысячелетия. С другой  –  атеистическая материалистическая утопия, волонтёры которой стремятся радикально перекроить жизнь. Богоборческая идеология чужда русскому народу, но ею заразился русский образованный слой, она вобрала в себя накопившиеся в русской культуре духовные яды, усилила нестроения, углубила расколы в русской истории. В результате общество впадало в идейную манию, которая и была причиной катастрофы 1917 года.
Чтобы вменяемо действовать, необходимо осмыслить природу этой болезни и её носителей, определить, что она искажает в душе; как поражает сознание  –  личное и коллективное, как продукты воспалённого сознания взрывают историю, культуру, общество; каким образом генерируется поле заражения и как в идеологической ат-мосфере формируется система искажённых представлений  –  мифов, фикций, иллю-зий, а ложные идеи в культуре (духовные вирусы) оказываются носителями и возбу-дителями болезни духа.
Атеистическая материалистическая идеология, воплощение которой неизбежно приводит к тотальной лжи и насилию, массовому истреблению людей и разрушению органичной жизни, была сформирована в западноевропейской культуре. Свирепый английский король Генрих VIII и череда французских кровавых королей имеют к этому не самое прямое отношение, но всё же более близкое, чем Иван Грозный и Пётр I. Однако многие авторы именно с этими российскими персонажами всё ещё связывают «извечный русский тоталитаризм».
Россия не была идеальным царством; как у всех, было в её истории тёмное и гре-ховное, но всё же русский народ был к себе нравственно взыскательным. В России не зародились атеистические материалистические учения, а русские деятели века Про-свещения от Ломоносова до Державина были глубоко верующими людьми, в отличие от французских просветителей. Вместе с тем Россия оказалась почвой, на которой се-мена нигилистической идеологии дали самые кровавые всходы.
Духовное помутнение  –  это болезнь культуры и общества, поэтому в отличие от психических болезней оно может захватывать массы людей. Причиной психических заболеваний является нейрофизиологическая патология и травмы индивидуального подсознательного или бессознательного. Духовное же помутнение внедряется через сознание, поражая сферу бессознательного и волю, превращая человека в идеомана. Западноевропейская культура породила различные виды идеомании: материализм, атеизм, рационализм, идеализм, позитивизм, постмодернизм. Это своего рода штудии интеллектуальной деградации, этапы прогрессирующего паралича личности, которые подготавливают её к восприятию агрессивных массовых социальных галлюцинаций  –  коммунизма, социализма, фашизма. Так как возбудители идейного беснования были выращены в европейских лабораториях мысли, европейское общество выработало противоядие и переболело в легких формах. Россия же оказалась лишённой иммунитета: в течение предреволюционного столетия идеологические трихины прививались на не-защищенную почву и потому дали зловещие плоды.
«На Западе социализм лишь потому не оказал разрушительного влияния, и даже наоборот, в известной степени содействовал улучшению форм жизни, укреплению её нравственных основ, что этот социализм не только извне сдерживался могучими консервативными культурными силами, но и изнутри насквозь был ими пропитан; ко-роче говоря, потому что это был не чистый социализм в своём собственном сущест-ве, а всецело буржуазный, государственный, несоциалистический социализм… Внешне побеждая, социализм на Западе был обезврежен и внутренне побежден асси-милирующей и воспитательной силой давней государственной, нравственной и науч-ной культуры» (С.Л. Франк). Гипотезы и фантасмагории европейских маньяков у нас превратились в катехизис для образованного общества. Российский национально-государственный организм оказался беззащитным перед экспансией чёрной духовно-сти потому, что был ослаблен чередой исторических испытаний.
Сказанное не означает, что всё зло в человеке происходит от идеологии. Но идеологическая маниакальность усиливает человеческие пороки, разлагает духов-ную основу личности. Концентрируя человеческие заблуждения, идейная одержи-мость овладевает обществом, в невиданной форме с роковой внезапностью вторгается в судьбу народа. Оно разрастается до эпидемий, до массового мора, захватывает ог-ромные пространства и коллективы людей. Последние сто пятьдесят лет отличаются огромным влиянием на души людей идеологии как новой формы зла. Основной диаг-ноз российских бедствий  –  идеологическое разложение христианских основ жизни.

Почему радикальные идеологические доктрины оказались наиболее разруши-тельными в России именно в тот момент, когда она была близка к процветанию?! Премьер-министру Петру Аркадьевичу Столыпину за несколько лет удалось развернуть огромную страну на путь плодотворных преобразований. «И в те же самые годы мощно росла буржуазная Россия, строилась, развивала хозяйственные силы и вовлекала в рациональное и европейское и в то же время национальное и почвенное дело строительства новой России. Буржуазия крепла и давала кров и приют мощной русской культуре. Самое главное, быть может: лучшие силы интеллигентского общества были впитаны православным возрождением, которое подготовлялось и в школе эстетического символизма, и в школе революционной жертвенности» (Г.П. Федотов). В начале XX века Россия оставалась крестьянской страной (крестьян  –  80% населения), вместе с тем она входила в пятёрку наиболее развитых промышленных стран, а прирост производства был одним из самых высоких в мире. Это сопровождалось быстрым ростом населения. За два десятилетия до мировой войны в России резко увеличилось потребление жизненно важных для большинства населения товаров, одновременно вдвое увеличились крестьянские взносы в сберегательные кассы. Быстрыми темпами развивалась кооперация, охватившая более половины сельского населения страны. В результате совершенствования рабочего законодательства юридическое положение рабочих в России было лучше, чем в США и Франции. Россия обладала высокой притягательностью для других народов: была вторым после США центром имми-грации в мире. В конце 1913 года известный французский редактор Эдмонд Тэри, ко-торого французское правительство специально направило в Россию для изучения сто-лыпинских реформ, писал: «Если у больших европейских народов дела пойдут таким же образом с 1912 по 1950 г., как они шли с 1900 по 1912 г., то к середине текущего столетия Россия будет доминировать в Европе, как в политическом, так и в эконо-мическом и финансовом отношении». Эти выводы подтвердила немецкая комиссия во главе с профессором Аугагеном: через десять лет Россию не догонит никакая страна. В сороковые годы Иван Солоневич писал о возможных результатах развития России: «При довоенном темпе роста русской промышленности Россия сейчас имела бы приблизительно в два раза большую промышленность, чем СССР. Но без сорока или даже ста миллионов трупов».
Возрастание могущества России не устраивало определённые мировые силы, ко-торые всячески поддерживали революционное брожение и подталкивали её к мировой войне. Большинство интеллигенции не ценило положительных преобразований, пребывая в маниях: страна  –  «азиатская», власть  –  враждебная. Россия оказалась ослабленной историческими испытаниями, беззащитной перед идейным заражением с Запада, с предательской колонной в образованном обществе . Могучая процветающая страна оказалась пропитана возбудителями духовного разложения. В результате наша Родина стала первым полигоном для широко-масштабного испытания идейной чумы, была превращена в общемировой раковый корпус.
Коммунистический режим принято определять как тоталитаризм  –  всевластие государства, или партократия  –  диктатура партии. Но прежде всего это идеократия  –  тотальная власть радикальной идеологии (идеомании). Партия как субъект идеоло-гической экспансии подчиняла коммунистической идеологии государство, общество, сознание и образ жизни людей. Идеократию учреждали не только коммунисты и фа-шисты, эта прельстительная идея эпохи имела интеллигентские аналоги. Евразийцы идеократией называли государство нового типа  –  идеал евразийского государства. Они считали, что сталинизм испорчен коммунистической идеологией, но идеократия евразийцев списана с большевизма и является типичной тоталитарной утопией. Идео-кратический режим паразитировал на историческом теле России: на государственно-сти, на культуре, на обществе, на людях. Поэтому в каждом жизненном факте нужно отделять антибытийную деятельность паразита от творческой деятельности живого организма. Конечно, у страны при советской власти были и великие достижения. Но эти свершения нужно мерить, во-первых, их ценою, и, во-вторых, их целью. Цена – миллионы смертей и рабство большей части населения, цель – всемирная экспансия коммунистической идеократии. Источником великой победы в Великой Отечествен-ной войне и великих достижений в науке, хозяйстве, культуре был народ, – не благо-даря, а вопреки коммунистическому режиму.
В третьей книге серии «Миссия России» описываются причины внедрения ком-мунизма как идеологии небытия (идеомании) в русскую культуру и общество, захват государственной власти (идеократия), формы и этапы экспансии, внутреннее разложе-ние и мимикрия «безбожной теократии» (прот. Сергий Булгаков) в России. Публикации на эту тему могли набить оскомину, но общество до сих пор не осмыслило причин сатанинской жизнестойкости марксизма-коммунизма и других форм идеоманий.




ПЯТАЯ КОЛОННА  ИМПЕРИИ (XIX – начало XX веков)


Предварение

В объяснениях российской катастрофы ХХ века господствуют проти-воположные позиции. С одной стороны, бедственные итоги революционного эксперимента пытаются объяснить русским «азиатским» характером, не поддающимся общечеловеческому, то есть западноевропейскому, просвещению. На российской «бескультурной» почве были якобы искажены высокие идеалы марксизма и воздвигнута очередная ступень традиционной российской деспотии: Грозный – Пётр – Сталин. Русофобскую концепцию пытаются опровергнуть другой крайностью русские националисты: русская революция осуществлена международными ландскнехтами коммунизма, а все беды России объясняются действием тайного мирового заговора, жидомасонства.
Россию нельзя целиком вписать в сферу европейской культуры. Но так ли это плохо для России и мира, является ли европейская культура единственно возможным и общечеловеческим вариантом культуры? Существует альянс антироссийских между-народных сил, но только ли его действиями можно объяснить падение великого народа и разрушение великой цивилизации? Как и всякая антисоциальная революция, русская революция мобилизовала асоциальные элементы страны. Она привлекла интернациональный маргиналитет: инородцы сыграли выдающуюся роль в российской трагедии. Но для нас жизненно важно определить вину русского общества в трагедии отечества. Основным для русских людей должен быть вопрос: почему Россия оказалась беззащитной перед инородными идеями истребления традиционной культуры и органичных форм жизни? Каким образом сформировался в России тип человека, который оказался носителем разрушения и самоуничтожения? Как воспитались русские люди, чьи безответственные речи в Государственной думе расшатывали вековечные устои, чье легкомысленное обращение с властью в 1917 году ввергло страну в хаос? Как образованные сословия способствовали разложению русского простолюдина, который во времена тяжких испытаний проявлял чудеса верности и храбрости, но в роковой момент изменил своему долгу на фронте, в военное время, которое исконно было для русских людей временем защиты святынь? Почему издавна трудолюбивый и православный крестьянский народ отказывался работать, сжигал усадьбы, осквернял храмы?
Данная глава расширяет темы главы «Орден русской интеллигенции (XIX век)» в рассмотрении драматического вопроса: как в российском обществе формировались носители враждебных для русской православной цивилизации идей, организаторы гибельных революционных потрясений?


Носитель духовной заразы

На самосознании русской интеллигенции не мог не сказаться русский нацио-нальный характер. Но экзистенциальная беспочвенность обрекала интеллигенцию на ущербность, многие достоинства русского народа не воспринимались образован-ными сословиями, а усвоенное – искажалось. Некоторые черты национального харак-тера кривозеркально отразились в характере интеллигенции. В свою очередь, трактов-ка характера русского народа представителями интеллигентского сообщества оказыва-лась предвзятой.
Исконное тяготение русского человека к религиозному осмыслению жизни при отрыве от Православия приобретало в интеллигенции искажённые формы. Русские культурные сословия увлекались религиозными суррогатами, что расшатывало нрав-ственно-волевой стержень. Секуляризация европеизированных сословий в течение двух предреволюционных столетий обрывала связи с почвенной православной культурой. «Второе уже столетие модный всесветный атеизм, потекши в Россию через умы екатерининских вельмож – и вниз, и вниз, до сынов сельских батюшек, залил все сосуды образованного общества и отмыл его от веры. Для культурного круга России решено давно и бесповоротно, что всякая вера в небесное или полагание на бестелесное есть смехотворный вздор или бессовестный обман – для того, чтобы отвлечь народ от единственно верного пути демократического и материального переустройства, которое обеспечит всеобщее благоденствие, а значит и все виды условий для всех видов добра» (А.И. Солженицын). Идея, нарождающаяся в традиции, гармонично раскрывается и соотносится с высшими ценностями. В атеистической атмосфере господствуют радикальные мифы или фикции. Иллюзия «русского Запада» принуждала заимствовать худшее в европейской цивилизации: «Все эти русские нигилисты, материалисты, марксисты, идеалисты, реалисты – только волны мертвой зыби, идущей с немецкого моря в Балтийское. – Что ему книга последняя скажет, – То ему на душу сверху и ляжет» (Д.С. Мережковский). Теряя национальную самобытность, интеллигенция оказывается в удушающих идейных тупиках Европы. Образованное общество XIX века стремительно и остро переболело всеми формами европейских идеологических увлечений – от идеализма до марксизма: «Шеллинг и Кант, Ницше и Маркс, эротика и народовольчество, порнография и богоискательство. Всё это выло, прыгало, кривлялось на всех перекрестках русской интеллигентской действительности» (И.Л. Солоневич).
Русских людей всегда волновали идеалы сами по себе. Мировоззрение интелли-генции было избыточно идеалистично, оторвано от исторической реальности, непонимание которой компенсировалось её нигилистическим отрицанием. «Нигилизм… есть одно из проявлений напряжённой идеальности русского ума и сердца» (Н.Н. Страхов).
Многое в мировоззрении русской интеллигенции определялось евразийским синдромом – серединным положением России, понуждающим осознать проблему «Россия и Запад». Россия есть и Запад, и Восток одновременно. Христианская Россия открыта Востоку больше, чем кто-либо на Западе, обращена к Западу больше, чем кто-либо на Востоке. В этом синтезе – своеобразие русской цивилизации. Стремясь об-рести свой путь, Россия обращается к Западу и Востоку, но в то же время и отталкива-ется от них. Отражая это объективное положение, русское образованное общество бы-ло склонно к своего рода восточному восприятию Запада и западной ориентации на Восток. Русское общество опасалось пороков Запада, но, защищаясь от них, отгоражи-валось и от его достижений; открываясь же Западу, оно воспринимало и его ложь. Крайне восточную форму приобретали в российском обществе заимствованные за-блуждения Европы. То, что в Европе носило характер детских инфекций, в России превращалось в опустошительные эпидемии. Отсюда двойственное отношение рус-ских к Европе, ярко выраженное у Достоевского. Вслед за Хомяковым он повторяет, что Европа – это страна святых чудес, но, с другой стороны, католицизм, считает он, – это христианство без Христа, а европейская культура является приготовлением пришествия антихриста. В этом сказывались и чувство всеевропейской родственности, и ощущение исходящей из Европы опасности. Сложность взаимоотношений России с Западом задана объективно – в силу геополитического положения, исторической судьбы. Вместе с тем эти отношения болезненно усу-губляются определёнными чертами русского характера, а также нездоровой западнической ориентацией образованных слоёв – иллюзией «русского Запада».
Для русского человека идея имеет непосредственное отношение к действию, идеи – уже поступки. При русском максимализме западные гипотезы становились ак-сиомами действия, императивами политической воли. Маниакальные идеи европей-ских одиночек в России обращались в нравственный катехизис общества. «Современ-ные аксиомы русских мальчиков, все сплошь выведенные из европейских гипотез; по-тому что, что там гипотеза, то у русского мальчика тотчас же аксиома, и не толь-ко у мальчиков, но, пожалуй, и у ихних профессоров, потому и профессора русские весьма часто у нас теперь те же русские мальчики» (Ф.М. Достоевский).
Безрелигиозное сознание склонно к максимализму, радикализму, утопизму. «Ко-гда русский интеллигент делался дарвинистом, то дарвинизм был для него не биоло-гической теорией, подлежащей спору, а догматом, и ко всякому не принимавшему этого догмата… возникало морально подозрительное отношение… Тоталитарно и догматически были восприняты и пережиты русской интеллигенцией сен-симонизм, фурьеризм, гегельянство, материализм, марксизм, марксизм в особенности. Русские вообще плохо понимают значение относительного, ступенность исторического про-цесса, дифференциацию разных сфер культуры. С этим связан русский максимализм. Русская душа стремится к целостности, она не мирится с разделением всего по ка-тегориям, она стремится к Абсолютному и всё хочет подчинить Абсолютному, и это религиозная в ней черта. Но она легко совершает смешение, принимает относительное за абсолютное, частное за универсальное, и тогда она впадает в идолопоклонство. Именно русской душе свойственно переключение религиозной энергии на нерелигиозные предметы, на относительную и частную сферу науки или социальной жизни» (Н.А. Бердяев).
В отличие от русского ума и сердца западное сознание проникнуто здоровым скепсисом, тамошние крайности уравновешивают друг друга, на всякого увлеченного достаточно скептиков и циников. Поскольку западному человеку несвойственно стра-стное стремление к абсолютному, его интеллектуальные поиски носят частный и гипотетический характер. По мере нарастания заблуждений в обществе вырабатываются «противоядия». Это позволяло западноевропейской цивилизации сохранять равновесие. В России заражение европейскими идеями привело к катастрофе. «Русская цельность стала причиной того, что западные идеи не привили русской душе западные нормы, а вскрыли разрушительные силы. Запад победил эгалитарно-социалистические идеи равнодушием; русский же максимализм, своеобразно проявившийся и в среде безбожной интеллигенции, превратил эти идеи в псевдорелигию. Западный плюралистический корабль со множеством внутренних переборок, получая пробоину в одном отсеке, держался на плаву благодаря другим. Русский же цельный корабль потонул от одной пробоины» (М.В. Назаров).
Сыграл роль и некий надрыв в национальной душе. После Петра I в русской культуре шли два параллельных процесса, которые особенно обострились в XIX веке. С одной стороны – святость Серафима Саровского, оптинских старцев, великая рус-ская литература, рост государственного могущества, стремительное развитие эконо-мики свидетельствовали о духовном подъёме в России. Одновременно нарастала ду-ховная болезнь, которая вызвана чужеродными и гибельными для русской цивилиза-ции радикальными идеями. Идеологический шквал обрушился на Россию в критиче-ский переходный момент, когда душа нации оказалась перенапряженной, незащищен-ной и особенно ранимой. Оттого все идейные увлечения переживались крайне остро и болезненно. В результате в течение XIX века накапливались идейные яды, каждое поколение наследовало всё большую идеологическую интоксикацию. Какой-то страшный рок преследовал в России всех вовлеченных в идеологический поток. Каждый мог чувствовать, подобно герою романа Достоевского: «Как будто его кто-то вёл за руку, потянул за собой неотразимо, слепо, неестественной силой, без возражений. Точно он попал клочком одежды в колесо машины и его начало втягивать». Как и Раскольников, участники разворачивающейся трагедии «вдруг почувствовали, что нет у них более ни свободы рассудка, ни воли». Вступившие на этот путь прошли его до гибельного конца, новые же поколения передавали эстафету помрачения и агрессии во всё более острой форме.

Первыми идеоманами на русской почве были декабристы, для которых модные европейские идеи превратились в повелевающие догмы. Одни хотели, чтобы общество (прежде всего они сами) было освобождено от гнета власти немедленно (что чревато кровавыми потрясениями). Революционные «реформаторы» подтачивали жизненные основы, будучи убежденными, что их совершенствуют. Другие зло современности (а в какой современности нет зла?!) списывали на существующую власть и потому стремились её низвергнуть. Радикалы-революционеры рушили устои во имя утопий. К ним присоединялись авантюристы, самоутверждающиеся на модных идеях, использующие революционную экзальтацию для шкурных интересов.
В общем, по горестному замечанию А.С. Грибоедова, «сто человек прапорщиков хотят изменить весь государственный быт России». Грибоедов в комедии «Горе от ума» до восстания декабристов описал феномен нарождающейся в России идейной мании: «Грибоедов лишь на одну минуту отдернул внешнюю завесу и увидел, что за привлекательным “вольтерьянством” Чацкого скрываются Репетилов и его “союз-ники” – беснующиеся и кривляющиеся. Это было великим открытием. Потом “ре-волюционный бес”, едва мелькнувший в грибоедовской комедии, явит себя во всей пол-ноте и будет многократно обрисован в русской литературе. Открытием было и то, что в фигуре Репетилова Грибоедов впервые показал отсутствие у революционеров бытийного стержня и вытекающую отсюда подражательную, паразитическую природу любой Революции» (Г.А. Анищенко). Беспочвенный и бездейственный интел-лигент, смутно любящий отечество (Чацкий) оказывается идейным отцом безыдейной обезьяны, преисполненной хаотической разрушительной силы (Репетилов). Может быть, в названии комедии Грибоедов указывает: что идеологическая маниакальность как не горе от ума.
Декабристы радикализировали сознание образованного общества: естественное разномыслие начала XIX века болезненно усугубляется и приводит к расколу на не-примиримые группы. Западники и славянофилы, христианин Аксаков и социалист Герцен, мистик Гоголь и атеист Белинский говорят на разных языках. Идейное проти-востояние обострялось радикальностью позиций. Прекраснодушный идеалист Белин-ский перерождается в агрессивного атеиста (чуткая и неустойчивая душа Белинского была своего рода индикатором общественной атмосферы): «Он предшественник Чер-нышевского и, в конце концов, даже русского марксизма… У Белинского, когда он об-ратился к социальности, мы уже видим то сужение сознания и вытеснение многих ценностей, которое мучительно поражает в революционной интеллигенции 60-х и 70-х годов» (Н.А. Бердяев). Идеалист Герцен становится социалистом. Славянофильство вырождается в непримиримый национализм. Идеалисты-западники эволюционируют в жёстких реалистов, эмпиристы скатываются в нигилизм. Нигилисты начали с препарирования лягушек, а пришли к красному петуху и перебору людишек. Народовольцы пошли в народ с возвышенными идеалами, а кончили тем, что призвали Русь к топору. Идеалы свободы и братства незаметно перетекали в призывы к насилию и крови. Мечтатели-фантазеры превращались в одержимых маньяков, образ мысли становился всё более безапелляционным, а действия агрессивными. Новые поколения сбрасывали с корабля современности сентиментальный идеализм отцов, чтобы заменить его действенным реализмом. Плеханов оказался «идеалистом» по отношению к Ленину, а ленинская гвардия слишком «идеалистична» на фоне сталинской. Каждый этап более враждебен по отношению к предыдущему и к «ренегатам»: марксисты агрессивнее народников, большевики агрессивнее меньшевиков, сталинцы агрессивнее ленинцев. Каждая идеологизированная когорта отрицает предшествующую. В итоге столетняя радикализация интеллигенции окончательно подчиняет её агрессивным инстинктам – на сталинских соколов слова воздействуют бессознательно, как сигналы включения агрессивных аффектов.
От поколения к поколению сознание интеллигенции становилось более ограни-ченным и примитивным – не улавливало сути проблем и «скользило» по поверхности. Мировоззренческий горизонт резко сужался, но возрастали апломб и самонадеянность. Любомудры в начале XIX века искренне хотели знать все. Славянофилы и западники ещё стремились понять многое. Шестидесятники были убеждены, что знают все. Народники по сравнению с марксистами выглядят мудрецами. Либеральные марксисты в сравнении с ортодоксальными – почти энциклопедисты. Суживается сознание марксистов по сравнению с народниками, большевиков по сравнению с меньшевиками, сталинской «гвардии» по сравнению с ленинской. Прогрессирующая дегенерация сознания сопровождалась моральной деградацией. Из десятилетия в десятилетие общественное мнение раскрепощалось – освобождалось от нравственных и религиозных «предрассудков», становилось более нетерпимым, агрессивным. В глазах общественности 1870-х годов террорист выглядит героем, убийца – правдоискателем. Агрессивное большинство общества клеймит позором власть, которая робко пытается защититься от бомбометателей, воюющих за «справедливость». Общественное мнение благосклонно к «героям», создает для них щадящие условия. В атмосфере терпимости к террористам им удается заминировать одну из комнат Зимнего дворца.

В середине XIX века в среде интеллигенции кристаллизуется орден единомыш-ленников, или Малый народ, мировоззрение которого сводится к революционным догмам. Идеологизация сознания окончательно отторгает его от традиционной культуры и формирует установку на её разрушение. В ордене русской интеллигенции – эпицентре идеологического сообщества – формируются «новые» идеалы: перевод интернациональных революционных догм на язык российской действительности. В интеллектуальных лабораториях (споры русских мальчиков в трактирах) разрабатывается идеология глобального переустройства России, что участники вполне сознавали с самого начала: «В сущности, дело тут шло об определении догматов для нравственности и для верований общества и о создании политической программы для будущего развития государства» (П.В. Анненков). Идеологическая когорта через публицистику расширяет поле заражения, разлагая традиционный жизненный уклад, ввергая общество в революционные потрясения. Постепенно в образованном обществе органичные жизненные идеалы девальвируются и вытесняются новыми идеями, особую злобу вызывает Православие. Культурные, социально-политические, экономические, государственные скрепы общества, при видимой нерушимости, расшатываются, их ценностная очевидность угасает.
Предельная идеологическая одержимость выражена в «Катехизисе револю-ционера» Нечаева – протоуставе всех партийных уставов. Чутких людей это ужасну-ло, и появляются «Бесы» Достоевского. Но большинство общества глухо к этим пре-достережениям, события шли заведенным ходом: догмы, выношенные маниакаль-ными одиночками в лабораториях пораженного сознания, накаляли общество, ли-хорадили умы и превращались в руководство к действию. Когда были отшлифованы радикальные программы, революционная интеллигенция переходит к революционной практике: «В России 60–70-х годов XIX в. при широкой поступи реформ – не было ни экономических, ни социальных оснований для интенсивного революционного движения. Но именно при Александре II, от самого начала его освободительных шагов, – оно и началось, скороспелым плодом идеологии: в 1861-м – студенческие волнения в Петер-бурге, в 1862-м – буйные пожары от поджогов там же и кровожадная прокламация “Молодой России”, а в 1866-м – выстрел Каракозова, начало террористической эры на полвека вперёд» (А.И. Солженицын). Революционный террор начался не как скоро-спелый, а вполне вызревший плод идеологии. Объективных оснований для революции не было, но орден русской интеллигенции радикализировался уже несколько десятилетий. Раскольников поднял топор убийцы, подчиняясь идейной мании, русская интеллигенция перешла от радикальных идей к поджогам, выстрелам, взрывам под воздействие идеомании. «К концу 70-х годов российское революционное движение уже катилось к террору: бунтарский бакунизм тогда окончательно победил просветительный лавризм. С 1879-го взгляд “Народной воли”, что народ-ническое пребывание среди крестьян бесполезно, – взял верх над чернопередельским отрицанием террора. Только террор!! И даже: террор систематический! (И не тревожила их безотзывность народа и скудность интеллигентских рядов.) – Террористические акты – и даже прямо на царя! – зачередили один за другим» (А.И. Солженицын). Ибо успешные реформы царя-освободителя могли лишить революционеров перспектив в России.
К концу XIX века революционная интеллигенция разочаровывается в идеалах народничества как недостаточно радикальных и слишком «почвенных». Европейский марксизм – наиболее радикальная идеологическая доктрина – воспринимается как «свежий ветер с Запада» (С.Л. Франк), как неозападничество. Расслабленному интел-лигентскому сознанию марксистская утопия может показаться новой «наукой». Мар-ксизм как концепция тотального исторического произвола нёс систему жёстких мер, которые требовались «отсталой» и усталой от своей «непросвещенности» России для «прогресса» и приобщения к достижениям мировой цивилизации. Пароксизм  марксизма пережили многие русские мыслители, которым предстоял искупительный возврат в отчий дом: от марксизма к идеализму – и к Православию.
К началу XX века формируется новый тип человеческого сообщества – партия («немногочисленная, но, безусловно, преданная группа сообщников» – Ленин), с помо-щью этого рычага перевернули Россию. Власть захватывается для построения общест-ва всеобщей идеологической перековки.

Вековечные представления о том, чего делать нельзя и что делать должно, раз-мывались постепенно. К сталинскому кредо: для блага режима делать можно всё рус-ское общество шло десятилетиями. На вопросы декабристов, можно ли для блага Рос-сии уничтожить царствующую династию, и вопрошания русских мальчиков, можно ли для счастья миллионов убить одну зловредную вошь, был дан окончательный ответ самой передовой в мире теорией в самой свободной в мире стране: уничтожать обще-ственно необходимо десятки миллионов людей. Идейная мания Белинского выражала атмосферу эпохи: «Во мне развивалась какая-то дикая, бешеная, фанатическая любовь к свободе и независимости человеческой личности, которая возможна только при обществе, основанном на правде и доблести… Я теперь в новой крайности – это идея социализма, которая стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и знания. Всё из неё, для неё и к ней… Безумная жажда любви всё более и более пожирает мою внутренность, тоска тяжелее и упорнее… Личность человеческая сделалась пунктом, на котором я боюсь сойти с ума… Я начинаю любить человечество по-маратовски: чтобы сделать счастливою малейшую часть его, я, кажется, огнём и мечом истребил бы остальную… Социальность, социальность или смерть!» Абстрактные «сто тысяч голов для спасения человечества» Белинского превращаются во вполне реальную цифру – сто миллионов уничтоженных коммунистическим режимом.
Идеологические увлечения – не безобидная игра ума. Трудно заметить преем-ственность между идеалистическим прекраснодушием любомудров и каннибализ-мом большевиков. Россия исторической практикой доказала наличие причинно-следственной связи между всеми идеологическими формами. Безобидными некоторые виды идеологии только кажутся. Увлечение мягкой формой умственного недуга пе-рерождает сознание и неизбежно влечёт к радикализму. Идеология есть род болезни духа, которая начинается с безобидных сомнений в богочеловеческих основаниях бы-тия и приводит к прогрессирующему расчеловечению. Идеализм привлекает грандиозностью мыслительных построений, рационализм – жёсткой последовательностью и логичностью, эмпиризм – убедительной очевидностью, атеизм – предельной «принципиальностью», материализм – основательностью жизненного устройства, позитивизм – иллюзией здравомыслия. На всех стадиях ничто не пугает, не провозглашается ничего страшного. Окончательно успокаивает респектабельный позитивизм. Когда происходят действительно страшные вещи, совесть настолько притуплена, а сознание ограниченно, что человек не улавливает опасного смысла радикальных лозунгов.
В 1862 году Достоевский обнаружил в своей двери революционную листовку, которая распространяла умственные яды, погубившие Россию через несколько деся-тилетий: «Скоро, скоро наступит день, когда мы распустим великое знамя, знамя бу-дущего, знамя красное, и с громким криком: “Да здравствует социальная и демокра-тическая республика русская!” – двинемся на Зимний дворец истребить живущих там… С полною верою в себя, в свои силы, сочувствие к нам народа, в славное будущее России, которой выпало на долю первой осуществить великое дело социализма, мы издадим один крик: “В топоры”, – и тогда… бей императорскую партию, не жалея, как не жалеет она нас теперь, бей на площадях, если эта подлая сволочь осмелится выйти на них, бей в домах, бей в тесных переулках городов, бей на широких улицах столиц, бей по деревням и селам!» Подобные призывы вызывали в либеральном обще-стве не содрогание, а симпатии за «смелость» и «принципиальность» в борьбе с «реак-ционным самодержавием», в лучшем случае – равнодушие, что и способствовало реа-лизации этой патологической ненависти.
Идеологический маховик затягивает попавших в него хотя бы клочком одежды. Сначала: всемирная социалистическая революция для счастья всего человечества, отсюда – нравственно то, что служит революции. Кто не служит – классовый враг, если враг не сдается – его уничтожают. Для тех же, кто призван уничтожать, – успокаивающее: революцию в перчатках не делают. Оправдание того факта, что в «колесо» революции попадают и не враги: лес рубят – щепки летят. Люди, так думающие, продолжают рожать детей и даже любить их, способны интенсивно работать, вроде бы по-человечески общаются, дружат, любят, но в чём-то они уже нелюди, ибо ощущение самоценности и неприкосновенности личности ими утрачены. Всякий человек признается таковым только в той степени, в какой соответствует идеологической норме. Если отменены незыблемые духовные основы бытия, то нет и абсолютно недозволенного. Дегуманизация не знает пределов: идеологические критерии санитарного диагноза – свой или чужой – перманентно меняются вслед за изменением линии идеологической власти. Генеральная линия партии определяет сферы жизни и слои общества, назначенные к идеологической перековке либо к уничтожению. В мясорубку отправляются бесконечные ряды новых врагов – вплоть до вчерашних соратников. Идейная одержимость не имеет самоограничения, идеологическое истребление самостоятельно остановиться не может. Конечный итог идеологической экспансии – самоистребление после истребления всего вокруг.
Роковую неотвратимость последствий духовного ослепления описывает со-временный учёный: «Десятилетия общепризнанного нигилизма и атеизма не про-шли даром для массы, моральный уровень её постепенно, но неуклонно понижался. В 1848 г. в кружке Петрашевского студенты кушают кулич на Страстной, а в 60-х уже Нечаев создает свой “Катехизис революционера”; в конце 70-х народовольцы охотятся на царя, а в начале ХХ в. убийства государственных чиновников становятся уже рядовым явлением; в конце XIX в. существование нелегальных партий и кружков порождает идеологию обособления и странную смесь из страстной привязанности и альтруизма, направленных на определённый круг лиц (и часто ещё на абстрактно по-нимаемый “народ”), и презрения, подозрительности и прямой ненависти, направлен-ных на всех остальных конкретных людей. Лицемерие, предательство, подозритель-ность становятся частью повседневной жизни; методы же межпартийной и поли-тической борьбы, практикуемые в ХХ в., могут вызвать дрожь у всякого неподготов-ленного порядочного человека. И эта всё более деморализующаяся масса разночинцев страстно желает руководить также постепенно деморализующимся народом, ко-торый в начале века переживает период бурного распадения общинных отношений и переполняет города, теснясь на фабриках, заводах и в мастерских. Вот этот-то не-уклонно совершающийся процесс и определил, в конечном счёте, основное направле-ние развития нашей русской истории в первой половине ХХ в.» (К. Касьянова). Растёт пропасть между интеллигенцией и всем, что составляет сущность российской жизни: Православием, государственностью, властью, народом – верой, царём и отечеством. К обличающему пророческому гласу русских гениев интеллигенция была глуха.


Болезни либерального общества

Русская интеллигенция к середине XIX века раскалывается на радикальную и либеральную. Радикалы маниакально сосредоточиваются на болезненно воспалённом «социальном» вопросе. Формируется орден русской интеллигенции с характерными его признаками. Посвящённость в общее революционное дело, утопические представ-ления о главных нуждах общества отрывают человека от реальной действительности («Узок круг этих революционеров, страшно далеки они от народа» – Ленин). Либе-ральная интеллигенция склоняется к скептическому позитивистскому созерцанию с атеизмом, материализмом. Общественно-политическое мировоззрение либерального общества в силу аморфности зависимо от радикального фланга.
Либералы разделяли общеинтеллигентскую беспочвенность. «У нас до сих пор либералы были только из двух слоёв: прежнего помещичьего (упразднённого) и семи-нарского. А так как оба сословия обратились, наконец, в совершенные касты, в нечто совершенно от нации особливое, и чем дальше, тем больше, от поколения к поколе-нию, то, стало быть, и всё то, что они делали и делают, было совершенно не нацио-нальное… Не национальное; хоть и по-русски, но не национальное; и либералы у нас не русские, и консерваторы не русские, все… И будьте уверены, что нация ничего не при-знает из того, что сделано помещиками и семинаристами, ни теперь, ни после» (Ф.М. Достоевский).
Западный либерализм развился в недрах национальных культур и был конструк-тивным. Вненациональность либеральной русской интеллигенции превращает её в антинациональное сословие: «Что же есть либерализм… как не нападение (разум-ное или ошибочное, это другой вопрос) на существующие порядки вещей?.. Русский либерализм не есть нападение на существующие порядки вещей, а есть нападение на самую сущность наших вещей, на самые вещи, а не на один только порядок, не на рус-ские порядки, а на самую Россию. Мой либерал дошёл до того, что отрицает самую Россию, то есть ненавидит и бьёт свою мать. Каждый несчастный и неудачный рус-ский факт возбуждает в нём смех и чуть не восторг, он ненавидит народные обычаи, русскую историю, все. Если есть для него оправдание, так разве в том, что он не по-нимает, что делает, и свою ненависть к России принимает за самый плодотворный либерализм (о, вы часто встретите у нас либерала, которому аплодируют остальные и который, может быть, в сущности самый нелепый, самый тупой и опасный кон-серватор, и сам не знает того!). Эту ненависть к России ещё не так давно иные ли-бералы наши принимали чуть не за истинную любовь к отечеству и хвалились тем, что видят лучше других, в чём она должна состоять; но теперь уже стали откро-веннее и даже слова “любовь к отечеству” стали стыдиться, даже понятие изгнали и устранили как вредное и ничтожное… Факт этот в то же время и такой, которо-го нигде и никогда, спокон веку и ни в одном народе не бывало и не случалось… Такого не может быть либерала нигде, который бы самое отечество своё ненавидел» (Ф.М. Достоевский).
Без религиозных основ мировоззрение образованного общества преисполнено различных фантомов: «Без веры в свою душу и в её бессмертие бытие человека неес-тественно, немыслимо и невыносимо… Одно из самых ужасных опасений за наше бу-дущее состоит именно в том, что, на мой взгляд, в весьма уже, в слишком уже боль-шой части интеллигентного слоя русского по какому-то особому, странному… ну хоть предопределению всё более и более и с чрезвычайною прогрессивною быстротою укореняется совершенное неверие в свою душу и в её бессмертие. И мало того, что это неверие укореняется убеждением (убеждений у нас ещё очень мало в чём бы то ни было), но укореняется и повсеместным, странным каким-то индифферентизмом к этой высшей идее человеческого существования, индифферентизмом, иногда даже насмешливым, Бог знает откуда и по каким законам у нас водворяющимся, и не к од-ной этой идее, а и ко всему, что жизненно, к правде жизни, ко всему, что даёт и пи-тает жизнь, даёт ей здоровье, уничтожает разложение и зловоние. Этот индиффе-рентизм… давно уже проник и в русское интеллигентское семейство и уже почти что разрушил его. Без высшей идеи не может существовать ни человек, ни нация… А высшая идея на земле лишь одна и именно – идея о бессмертии души человеческой, ибо все остальные “высшие” идеи жизни, которыми может быть жив человек, лишь из неё одной вытекают» (Ф.М. Достоевский).
Денационализированная культура формировала поколения со внеисторическим мировоззрением и неадекватными действиями. Дочь русского поэта Анна Фёдоровна Тютчева пишет о тлетворных установках, которые насаждались через учебные заведе-ния: «Это поверхностное и легкомысленное воспитание является одним из многих ре-зультатов чисто внешней и показной цивилизации, лоск которой русское правитель-ство, начиная с Петра Великого, старается привить нашему обществу, совершенно не заботясь о том, чтобы оно прониклось подлинными и серьезными элементами культуры. Отсутствие воспитания нравственного и религиозного широко раскрыло двери пропаганде нигилистических доктрин, которые в настоящее время нигде так не распространены, как в казённых учебных заведениях».
Сам Ф.И. Тютчев с горечью писал о распространённых в либеральном обществе антирусских умонастроениях: «Это русофобия некоторых русских людей – кстати, весьма почитаемых… Раньше они говорили нам, что в России им ненавистно беспра-вие, отсутствие свободы печати и т.д. и т.п., что потому именно они так нежно любят Европу, что она, бесспорно, обладает всем тем, чего нет в России… А что мы видим ныне? По мере того как Россия, добиваясь большей свободы, всё более самоут-верждается, нелюбовь к ней этих господ только усиливается».
Показательны воспоминания книгоиздателя М.В. Сабашникова. Поколениями купечество Сибири развивало хозяйство России. К концу XIX столетия многие дело-вые люди осознали, что накопленные богатства должны послужить и культурному процветанию Родины. Отец братьев Сабашниковых строит в Москве дом, который становится центром творческого общения и поддержки художественной элиты. Братья получают прекрасное европейское образование и приобщаются к современной культу-ре. Они воспитаны в атмосфере русской семьи, где господствовали взаимная любовь и доверие. Этот прекрасный человеческий тип был распространён в России конца XIX – начала XX века. Братья Сабашниковы продолжают благотворительную деятельность отца: устраивают больницы, строят храмы, помогают голодающим, организуют на свои средства книгоиздательство. Патриотическое служение не было исключением среди русских промышленников, купечества и земства. Однако сознание их было се-куляризованным, поэтому они не знали многовековой русской православной культуры, не видели вызовы эпохи, а значит, не были способны к полноценному служению обществу и отечеству.
Отчего люди, выросшие в христианских традициях, становились позитивистами, атеистами, материалистами? Достоевский пытливо доискивался ответа на вопрос: как и почему произошёл этот вывих у традиционно воспитанных русских мальчиков? Как он сам, «происходивший из семейства русского и благочестивого», с детства верующий и богобоязненный, дошёл до отрицания Бога? «Мы в семействе нашем узнали Евангелие чуть не с первого детства… Каждый раз посещение Кремля и соборов московских было для меня чем-то торжественным», – вспоминал писатель. Он вынужден был с горечью признать: «Я скажу Вам про себя, что я дитя века, дитя неверия и сомнения до сих пор и даже (я знаю это) до гробовой покрышки». Духовное разложение проникало сквозь стены русских домов в семьи, разрушая малую Церковь, которая была последним оплотом национальной самобытности.
Что русские патриоты Сабашниковы считали необходимым издать для просве-щения народа в первую очередь? Идеалы, которые считались в элите высшими и цен-ности – жизненно важными, отразились в издательской программе Сабашниковых: книги по тематике идеализма, рационализма, эмпиризма, позитивизма, по проблемам современной науки. На втором плане шла художественная зарубежная классика. Это  не говорит о том, что такие издания не нужны для просвещения общества. Большая часть христианской культуры – патристика, сочинения средневековых православных авторов, современных христианских мыслителей России и Запада – была недоступна читающей публике в России, но оставалась вне внимания русского книгоиздательства. Безрелигиозность вполне добропорядочных людей оборачивалась ограниченностью, нечувствием исторически насущного. Новообращённые атеисты не были способны осмыслить многовековую русскую православную цивилизацию, а значит, не понимали главного в судьбе России.
Сабашниковы не издавали произведения, которые отвечали духовным потребно-стям народа и могли послужить его подлинному просвещению, помогли бы преодо-леть отчужденность от народа, живущего православной верой. Их издательская дея-тельность способствовала прогрессирующей идеологизации образованного общества, в котором утверждались материалистические либо абстрактно-идеалистические взгляды. Поток гуманистической литературы, не уравновешиваемый изданиями с тра-диционно русским, православным взглядом на мир, не способствовал росту историче-ского и национального самосознания общества. Критические обзоры выпускаемой литературы, за редким исключением, писались позитивистами, материалистами и сциентистами, которые внедряли в умы читателей предрассудки в качестве непреложных аксиом. Позиции антихристиански настроенных авторов в русской публицистике усиливались. Так, энциклопедия Брокгауза и Ефрона, которая была издана в идеалистическом и отчасти в христианском духе, при переиздании превратилась в «Новый энциклопедический словарь» с позитивистским уклоном под формой «объективной научности». Идейная всеядность (неразличение духов) и духовная анемия приводили к тому, что общественная активность многих авторитетных деятелей по степени дехристианизации «опережали» уровень их собственной усыхающей религиозности. Примером беспринципности является деятельность промышленника Морозова, который был не только меценатом, но и кредитором террористов. Руками людей, ещё полагающих себя христианами, творилось по существу антихристианское дело.
Динамичная российская действительность предлагала возможности изживания болезни сознания, но представители либеральной интеллигенции оставались верными своим догмам: «Вытесненные из политической борьбы, они уходят в будничную культурную работу. Это прекрасные статистики, строители шоссейных дорог, школ и больниц. Вся земская Россия создана ими. Ими, главным образом, держится общественная организация, запускаемая обленившейся, упадочной бюрократией. В гуще жизненной работы они понемногу выигрывают в почвенности, теряя в “идейности”. Однако остаются до конца, до войны 1914 г., в лице самых патриархальных и почтенных своих старцев, безбожниками и анархистами. Они не подчёркивают этого догмата, но он является главным членом их “Верую”» (Г.П. Федотов).
С середины XIX века творческая энергия большей части образованного обще-ства и делового сословия увлекалась различного рода идеоманиями. Либералы разра-батывали «новое» мировоззрение, нигилисты доводили его до логического предела, а террористы реализовывали радикальные установки в жизни. Либералы уничижали традиции, радикалы отрицали их, а революционеры ниспровергали устои. Общество состояло из двух колонн разрушения: либералы сеяли «новые» революционные идеи, радикалы додумывали до крайних выводов и доделывали то, на что не решались либе-ралы, которым только оставалось признавать и поддерживать левый радикализм. Ре-альные нужды страны и народа оставались вне внимания утопического общественно-го сознания. Как самокритично осознаёт думающий, совестливый русский интелли-гент – герой романа А.И. Солженицына: «Вот так, веками, занятые только собой, мы держали народ в крепостном бесправии, не развивали ни духовно, ни культурно – и передали эту заботу революционерам».
В великих реформах Александра II либеральная общественность не задумываясь встала на защиту террора, захлестнувшего страну: «И оружием высказанная нена-висть не утихала потом полстолетия. А между выстрелами теми и этими метался, припадал к земле, ронял очки, подымался, руки вздевал, уговаривал и был осмеян не-удачливый русский либерализм. Однако заметим: он не был третеец, он не беспри-страстен был, не равно отзывался он на выстрелы и окрики с той и другой стороны, он даже не был и либерализмом сам. Русское образованное общество, давно ничего не прощавшее власти, радовалось, аплодировало левым террористам и требовало без-раздельной амнистии всем им. Чем далее в девяностые и девятисотые годы, тем гневнее направлялось красноречие интеллигенции против правительства, но казалось недопустимым увещать революционную молодежь, сбивавшую с ног лекторов и за-прещавшую академические занятия. Как ускорение Кориолиса имеет строго обуслов-ленное направление на всей Земле, и у всех речных потоков так отклоняет воду, что омываются и осыпаются всегда правые берега рек, а разлив идёт налево, – так и все формы демократического либерализма на Земле, сколько видно, ударяют всегда впра-во, приглаживают всегда влево. Всегда левы их симпатии, налево способны пересту-пать ноги, к леву клонятся головы слушать суждения, – но позорно им раздаться вправо или принять хотя бы слово справа… Труднее всего прочерчивать среднюю ли-нию общественного развития: не помогает, как на краях, горло, кулак, бомба, решет-ка. Средняя линия требует самого большого самообладания, самого твердого муже-ства, самого расчётливого терпения, самого точного знания» (А.И. Солженицын).

К началу ХХ века в гуманитарном творчестве усиливаются процессы разложе-ния, писатели из обличителей пороков превращаются в растлителей. И.А. Бунин так описывал процесс духовной деградации: «В конце девяностых годов ещё не при-шёл, но уже чувствовался “большой ветер из пустыни”. И был он уже тлетворен в России для той “новой” литературы, что как-то вдруг пришла на смену прежней… Но вот что чрезвычайно знаменательно для тех дней, когда уже близится “ветер из пустыни”: силы и способности почти всех новаторов были довольно низкого качест-ва, порочны от природы, смешаны с пошлым, лживым, спекулятивным, с угодничест-вом улице, с бесстыдной жаждой успехов, скандалов… Это время было временем уже резкого упадка в литературе нравов, чести, совести, вкуса, ума, такта, меры… Роза-нов в то время очень кстати (с гордостью) заявил однажды: “Литература – мои штаны, что хочу, то в них и делаю…” Впоследствии Блок писал в своём дневнике: “Литературная среда смердит”… Богохульство, кощунство – одно из главных свойств революционных времён, началось ещё с самыми первыми дуновениями “ветра из пустыни”». Об экзальтированной атмосфере разложения свидетельствует попу-лярная характеристика, которую дал своей родине один из публицистов: «Всероссий-ское трупное болото».
Творческая интеллигенция с энтузиазмом добивала остатки традиций и служила подготовке фаланг разрушителей. В результате всеобщего идейного ослепления та часть образованного общества и делового класса, которая могла бы стать костяком преобразований, оказалась на стороне ниспровергателей России. Не миновало это по-ветрие и традиционно консервативное сословие купечества.
Отрицание в либеральном обществе традиционной культуры и Православия, ориентация на чуждые идеологии сыграли роковую роль в судьбе России. Утопиче-ская мечтательность без нравственной взыскательности и без чувства гражданского долга – не безобидная игра ума. Стихия пустого фантазирования подтачивает ду-шевные скрепы, подталкивает игнорировать моральные и духовные нормы. Некрити-ческая восприимчивость к чужеродным идеям разлагает сознание. Всякое творчество вне ответственности перед Творцом способно пробудить гибельные стихии. Общест-венная активность, гражданская деятельность без религиозного чувства – готовности к грядущему небесному предстоянию – разрушительны для дома земного – отечества. Тотальное подчинение частным идеям самого прекрасного толка – болезнь духа. Заигрывание с идеологическими «измами» ведёт к последовательной деградации человека. Атеизм стерилизует совесть и лишает духовной ориентации. Это видно на примере атеизма Белинского, не ощутившего чудовищности своего призыва к уничтожению ста тысяч голов во имя торжества социализма в мире. Материализм приземляет жизненные интересы и идеалы. Рационализм выхолащивает душу, формализирует и сужает сознание, внедряет уверенность в возможности арифметического решения всех проблем. Дорого обошлась России эта самоуверенность рассудка! Формулы для будущих глобальных социальных экспериментов заготавливались на «письменном столе» русской публицистики и журналистики, где господствовал маниакальный тон, который Лесков назвал «клеветническим террором в либеральном вкусе». Яды, отравившие Россию, накап-ливались в прокуренных говорильнях русских мальчиков. Эмпиризм в свою очередь развязывал руки для бездумных экспериментов над живым и жизнью. Позитивизм же внедрял «мудрое» равнодушие к происходящему тем, кто был способен что-то понять.


Либералы и власть

Россия не укладывалась в прокрустово ложе западнической логики, что провоцировало либеральных апологетов арифметического ума «пообтесать» грандиозное историческое тело, привести неразумную массу в соответствие с современными требованиями. Европеизированное общество отрывалось от реальности и относилось к традиционной России всё более агрессивно. Либеральная интеллигенция сняла с себя ответственность за судьбу Отечества и превратилась в жестокосердного судию российской действительности. Ответственность возлагалась на власть, бойкот которой стал общественным кредо интеллигенции. В атмосфере всеобщей непримиримости происходит отток от власти талантливых и умных людей. Ожесточённое противостояние общественности и власти ведёт Россию к катастрофе.
Власть, не имеющая сил для формирования национальной стратегии, видела один способ оградить общество от разлагающих идей – отказ от преобразований. В слепом ретроградстве власть не понимала и тех, кто был готов творчески поддержать её усилия. Не были услышаны голоса А.С. Пушкина, Н.В. Гоголя, славянофилов, Ф.М. Достоевского, В.С. Соловьева. Разрыв между интеллигенцией и народом, с одной стороны, интеллигенцией и властью, с другой – усугублялся до пропасти. Идеологическая зашоренность лишала государственных мужей видения реальности, не позволяла действовать эффективно, но принуждала поддерживать искусственное и отжившее. Интеллигенция с подозрительностью относилась к инициативам власти, но оправдывала любые оппозиционные действия. В результате были упущены возможно-сти уберечь Россию от гибельного пути. «И таких моментов, когда вот, кажется, доступно было умирить безумный раздор власти и общества, повести их к созида-тельному согласию, мигающими тепло-оранжевыми фонариками, немало расставлено на русском пути за столетие. Но для того надо: себя – придержать, о другом – по-думать с доверием. Власти: а может, общество отчасти и доброго хочет? Может, я понимаю в своей стране не всё? Обществу: а может, власть не вовсе дурна? При-вычная народу, устойная в действиях, вознесённая над партиями, – быть может, она своей стране не враг, а в чём-то благодеяние? Нет, уж так заведено, что в государ-ственной жизни ещё резче, чем в частной, добровольные уступки и самоограничение высмеяны как глупость и простота» (А.И. Солженицын).
«Передовая» часть либеральной интеллигенции ушла в оппозицию реформам Александра II. И власть мало использовала помощь общества, в частности, ограничив развитие земства. Общеинтеллигентское сознание воспалялось, что способствовало зарождению экстремистских, насильственных прожектов. Позитивистский индиффе-рентизм образованного слоя усугублял атмосферу всеобщей безответственности. Всё это создавало общественный климат, в котором вызрели идеи пресечения реформ ца-реубийством. «Чтобы остановить реформы, лишавшие её перспектив “крутой лом-ки” всей русской государственности, революционная демократия решилась на убий-ство Александра II. Император погиб в день, когда подписал проект закона о привле-чении земских деятелей к руководству общегосударственными делами. Прямым по-следствием убийства Александра II было поражение славянофилов, как общественно-политического течения. Была сломлена “пружина” реформаторской динамики» (Ю.П. Жедилягин).

При Александре III раскол между обществом и властью углублялся, ибо консер-вативный славянофильствующий курс либеральная интеллигенция поддержать не могла. Потеря чувства реальности и общественная безответственность интеллигенции усугублялись от десятилетия к десятилетию. В начале ХХ столетия «принцип “долой самодержавие” как будто давал объединение со всеми, кто только хотел. Русский радикализм (он продолжал называть себя либерализмом) оказывался солидарен со всеми революционными направлениями, а поэтому не мог осуждать террор, даже по-рицал тех, кто порицает террор. Русский радикализм принял принцип, что если наси-лие направлено против врага – оно оправдывается. Оправдывались все политические волнения, стачки и погромы поместий. Чтобы смести самодержавную власть, была пригодна, наконец, хотя бы и революция – во всяком случае, меньшее зло, чем само-державие» (А.И. Солженицын).

К началу ХХ века в идеологизированной атмосфере только сильные, независи-мые личности сохраняли трезвые головы. А.И. Солженицын в романе «Красное коле-со» описывает виднейшего и первейшего земца Дмитрия Николаевича Шипова, кото-рый в русской традиции не отстаивал интересы классов и групп, а стремился к поис-кам общей правды. «Миропонимание и общественная программа формулировались Д.Н. Шиповым так. Смысл нашей жизни – творить не свою волю, но уяснить себе смысл миродержавного начала. При этом хотя внутреннее развитие личности по своей важности и первенствует перед общественным развитием (не может быть подлинного прогресса, пока не переменятся строй чувств и мыслей большинства), но усовершенствование форм социальной жизни – тоже необходимое условие. Эти два развития не нужно противопоставлять, и христианин не имеет права быть равно-душен к укладу общественной жизни. Рационализм же повышенно внимателен к ма-териальным потребностям человека и пренебрегает его духовной сущностью. Только так и могло возникнуть учение, утверждающее, что всякий общественный уклад есть плод естественно-исторического процесса, а стало быть, не зависит от злой или доброй воли отдельных людей, от заблуждений и ошибок целых поколений; что главные стимулы общественной и частной жизни – интересы. Из отстаивания пре-жде всего интересов людей и групп населения вытекает вся современная западная парламентская система, с её политическими партиями, их постоянной борьбой, по-гонею за большинством, и конституциями как регламентами этой борьбы. Вся эта система, где правовая идея поставлена выше этической, – за пределами христианст-ва и христианской культуры. А лозунги народовластия, народоправства наиболее му-тят людской покой, возбуждают втягиваться в борьбу и отстаивать свои права, иногда и совсем забывая о духовной стороне жизни. С другой стороны, неверно при-писывать христианству взгляд, что всякая власть – божественного происхождения и надо покорно принимать ту, что есть. Государственная власть – земного проис-хождения и так же несёт на себе отпечаток людских воль, ошибок и недостатков… Власть – это безысходное заклятье, она не может освободиться от порока полно-стью, но лишь более или менее. Поэтому христианин должен быть деятелен в своих усилиях улучшить власть и улучшить государство. Но борьбой интересов и классов не осуществить общего блага. И права, и свободу – можно обеспечить только мораль-ной солидарностью всех. Усильная борьба за политические права, считает Шипов, чужда духу русского народа, – и надо избегнуть его вовлечения в азарт политической борьбы. Русские искони думали не о борьбе с властью, но о совокупной с ней деятель-ности для устроения жизни по-божески. Так же думали и цари древней Руси, не от-делявшие себя от народа. “Самодержавие” – это значит: независимость от других государей, а вовсе не произвол. Прежние государи искали творить не свою волю, но выражать соборную совесть народа – и ещё не утеряно восстановить дух того строя… Для такого государства, где и правящие и подчинённые должны, прежде все-го, преследовать не интересы, а стремиться к правде отношений, Шипов находит наилучшей формой правления именно монархию – потому что наследственный монарх стоит вне столкновений всяких групповых интересов. Но выше своей власти он дол-жен чувствовать водворенье правды Божьей на земле, своё правление понимать как служение народу и постоянно согласовывать свои решения с соборной совестью на-рода в виде народного представительства. И такой строй – выше конституционного, ибо предполагает не борьбу между Государем и обществом, не драку между партиями, но согласные поиски добра. Именно послеалександровское земство, уже несущее в себе нравственную идею, может и должно возродить в новой форме Земские соборы, установить государственно-земский строй. И всего этого достичь в духе терпеливого убеждения и взаимной любви… Шипов указывал боль-шинству, что класть в основу реформы идею прав и гарантий значит вытравлять и выветривать из народного сознания ещё сохранённую в нём религиозно-нравственную идею» (А.И. Солженицын).
Это было явление коренного русского консерватизма, основанного на право-славном мировоззрении: «Если желать успеха делу, нельзя не считаться со взглядами лиц, к которым обращаешься. Необходимость какой-либо реформы должна быть предварительно не только широко осознана обществом, но и государственное руко-водство должно быть с нею примирено» (Д.Н. Шипов). Он стремился создать новую социальную опору традиционной российской государственности: «поднять личность русского крестьянина, уравнять его в правах с лицами других сословий, оградить пра-вильной формою суда, отменить телесные наказания, расширить просвещение. И по-строить вне сословий всё земское представительство» (Д.Н. Шипов). При этом Ши-пов ясно представлял себе действительное состояние власти и общества, но видел пути совместной деятельности во благо страны: «Этому обществу – лишённому нравственной силы и способности к дружной работе, власть и не может доверять. В обществе преобладает отрицательное отношение и к вере отцов, и к истории, быту и пониманиям своего народа. Либеральное направление так же ложно и крайне, как и правительственное. А всё же можно устранять и устранить недоверие между властью и обществом, и достичь их живого взаимодействия. Власти должны перестать считать, что самодеятельность общества подрывает самодержавие. Общество уже сегодня должно самостоятельно заведовать местными потребностями и не быть под административным произволом и личным усмотрением. Проекты государственных учреждений должны быть доступны обще-ственной критике до утверждения их Государем».
Феномен Шипова актуален для сегодняшней России, которая вновь на переломе. «За четверть века своей общественной деятельности он как будто ни на градус не уклонился от стрелки нравственной идеи, вышедшей из центра религиозного сознания, кажется, ни на одном шаге не был озлоблен, или разгорячился бы борьбой, сводил бы с противниками счёты, или был бы лукав, или корыстен, или славолюбив, – нет! Он сво-им спокойным, обстоятельным умом прилагал нравственную идею к русской истории, и не где-то на задворках, но на самых главных местах, и в самые опасные переломные месяцы для России вызывался к Государю для советов, для получения министерских постов, а в июне 1906 – и поста премьер-министра. И все его советы оказались не принятыми. И – ото всех постов он отказался, смечая соотношение сил и настрое-ний, – странный удел столь многих русских деятелей: по разным причинам, почти все-гда – отказ… Урок Шипова напряжённо дрожит вопросом: вообще осуществимо ли последовательно-нравственное действие в истории? Или – какова же должна быть нравственная зрелость общества для такой деятельности? Вот и 70 лет спустя и в самых не запретных странах, веками живущих развитою гибкой политической жиз-нью, – много ли соглашений и компромиссов достигается не из равновесия жадных интересов и сил, а – из высшего понимания, из дружелюбной уступчивости сделать друг другу добро? Почти ноль» (А.И. Солженицын). Нравственная твердость не под-пиралась у Шипова политической волей. Поэтому он не поддерживал энергичные действия Столыпина, подозревая его в умалении нравственного начала в государственной жизни, в стремлении к абсолютизму, в ограниченности политического кругозора, в неглубокости общего миросозерцания, излишней самоуверенности и властности. «А Столыпину, вероятно, виделось, что Шипов, при святости верхового кругозора, лишён хватки, поворотливости, быстрой энергии, славно разговаривает, а сделать в крутую минуту не способен ничего, и Россию спасать – ему не по силам» (А.И. Солженицын). Два типа нравственно здоровых рус-ских политиков не смогли услышать и поддержать друг друга в общем деле спасения России.
Мудрый голос Шипова был заглушен радикалами всех мастей, ибо в обществен-но-политической деятельности представители деятельно-умеренного крыла вытесня-лись на периферию идеологизированным большинством: «Не-земцы были в курсе всех западных социалистических учений, течений, решений, все читали, знали, обо всем судили, могли очень уверенно критиковать и сравнивать Россию, и одного толь-ко не имели – практического государственного опыта, как делать и строить, если завтра вдруг придётся самим (да не очень к тому и тянулись). Напротив, земцы были единственным в России слоем, кроме царских бюрократов, кто уже имел долгий, хотя и местный, опыт государственного управления, и склонность к тому имел, и землю знал и чувствовал, и коренное население России. Однако по бойкости и эрудированно-сти не-земцы брали верх, больше влияли и больше направляли» (А.И. Солженицын).
Почти вся интеллигенция числила себя в «Союзе освобождения» либо всячески солидаризировалась с утопией «освобождения», – по сути, освобождения от реальной жизни, от традиционной культуры, от вековечных духовных ценностей. «Освобож-денцы – то есть большинство российской интеллигенции, весь либеральный цвет её, и не хотели никакого примирения с властью, и тактика их была: нигде не пропускать ни одного удобного случая обострить конфликт. Они и не пытались искать, что из русской действительности и её учреждений может, преобразовавшись, войти в бу-дущее: всё должно было обрушиться и начисто замениться… Императорское прави-тельство ещё существовало, но в глазах освобожденцев как бы уже и не существова-ло. Чего они никак не представляли, это – чтоб между нынешней властью и населени-ем кроме жёстких противоречий была ещё и жестокая связь гребцов одного корабля: идти ко дну – так всем. Чего Освободительное Движение вообразить не могло и не желало – это достичь своих целей плавной эволюцией» (А.И. Солженицын).

После Манифеста 6 августа 1905 года о создании законосовещательной Думы председатель правительства С.Ю. Витте пригласил кадетов в формируемый кабинет министров. «Едва создалась партия – и сразу открылся ей путь – идти в правитель-ство и ответственно искать, вдумчиво устраивать новые формы государственной жизни. Казалось бы – о чём ещё мечтать? Но нервные голосистые кадеты на этом первом шаге выявили: они не были готовы от речей по развалу власти перейти к са-мой работе власти. Насколько почётней и независимей быть критикующей оппозици-ей!.. Их делегация к Витте во главе с молодым идеологом и оратором Кокошкиным сразу приняла вызывающий тон, требовала не устройства делового правительства, но – Учредительного собрания, но – амнистии террористам, не оставляя нынешней власти ни авторитета, ни места вообще. Да иначе – что бы сказали слева? пойдя на малейшее сотрудничество с Витте – чем бы тогда кадеты отличались от правых?» (А.И. Солженицын).
Вынужденная запоздалая уступка власти в виде создания законосовещательной Думы не принесла общественного успокоения, ибо революционные настроения ради-кализировались день ото дня. «Опубликование закона 6 августа никого не успокоило, а всеми рассматривалось как широчайшая дверь в спальню госпожи конституции. На-против того, с августа революция начала всё более и более лезть во все щели, а не-удовлетворение в течение десятков лет насущных моральных и материальных народ-ных нужд и позорнейшая война обратили все эти щели в прорывы» (С.Ю. Витте). Че-рез два месяца события вынудили власть пойти на отказ от самодержавного правления, создание российского парламента и дарование «населению незыблемых основ гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов».
После Манифеста 17 октября 1905 года «Об усовершенствовании государствен-ного порядка» Витте обратился к одному из лидеров кадетов И.В. Гессену (который пытался легализовать «партию народной свободы»): «Я ему сказал, что вообще к взглядам этой партии отношусь симпатично и многие воззрения её разделяю и что, поэтому, я готов её поддерживать, но при одном непременном условии, чтобы она отрезала революционный хвост, то есть резко и открыто стала против партии ре-волюционеров, орудовавших бомбами и браунингами. На это мне Гессен ответил, что они этого сделать не могут и что моё предложение равносильно тому, если бы они нам предложили отказаться от нашей физической силы, то есть войска, во всех его видах». Российские либералы наперегонки равнялись на крайне левый фланг – жерло идейной мании. В глазах общества кровавые революционеры были – наша физиче-ская сила, то есть войско освобождения.
В кадетскую партию входила наиболее активная часть интеллигенции, которая выявляла степень идеологизированности всего общества. «Эта партия объединила лучшие умственные силы страны, цвет интеллигенции. Но политическая борьба для них являлась как бы самодовлеющей целью. Они не хотели ждать, пока жизнь будет устрояться, постепенно обсуждаемая в её отраслях специалистами со знанием и подготовкой, – но как можно быстрей и как можно жарче вовлекать в политиче-скую борьбу весь народ, хотя б и непросвещённый. Они торопили всеобщие выборы – в обстановке как можно более возбуждённой. Они не хотели понять, что народным массам чуждо понимание правового начала, проблем государственной жизни, да и самого государства, и, тем не менее, спешили возбудить и усилить в народе недовольство, пробудить в нём эгоистические интересы, разжечь грубые инстинк-ты, пренебрегая народным религиозным сознанием. К религии кадеты были если не враждебны, то равнодушны. Их безрелигиозность и мешала им понять сущность народного духа. Из-за неё-то, искренно стремясь к улучшению жизни народных масс, они разлагали народную душу, способствуя проявлению злобы и ненависти – сперва к имущественным классам, потом и к самой интеллигенции» (Д.Н. Шипов).
В 1906 году император и его правительство предприняли несколько попыток найти общий язык с либеральными партиями и привлечь интеллигенцию к служению России. Через дворцового коменданта генерала Трепова Николай II обратился к руко-водству кадетской партии с предложением создать коалиционное правительство. Про-фессор римского права С.А. Муромцев посчитал ниже своего партийного достоинства даже встречаться с прислужником самодержавия. Лидер кадетов П.Н. Милюков по партийным соображениям отверг все реальные возможности для сотрудничества. (Са-моотверженно исполняя порученную миссию, Трепов после провала переговоров умер от сердечного приступа.)

В последующем попытки Столыпина привлечь представителей умеренной оппо-зиции А.И. Гучкова, Д.Н. Шипова, Н.Н. Львова к работе в правительстве натолкнулись на идейную непримиримость кадетов и октябристов. Столыпин звал лидеров русской интеллигенции для совместной работы над реформами, дающими исторические перспективы России. Ради создания коалиционного думского правительства он был готов уйти со своих постов. Но «человек дела – воспринималось синонимом тирана. Никто из приглашаемых общественных деятелей не рискнул войти в кабинет Столыпина, кто и сочувствуя ему» (А.И. Солженицын). Летом 1907 года «Столыпин встречался с небезнадежными (их в шутку звали «черносотенными») кадетами – Маклаковым, Челноковым, Струве, Булгаковым, ища сговориться и составить с ними такое правительство – на ребре, не опровергаемое ни слева, ни справа. Встречались тайно и от тех и от других. Столыпину эти кадеты доверяли: в личных встречах он поражал прямизной, открытостью, спокойным верным взглядом, определённостью выражений, и глаза блестели умом и твердостью. Но даже открыться однопартийцам они боялись, где ж тогда составлять правительство!.. Меньше чем за два года это была третья попытка, когда российское правительство приглашало общественность разделить власть, – но та отказывалась, чтоб не испачкать репутации. Роль гневной оппозиции оставалась более легкой. Как то мечталось русским радикалам: всё снести до основания (не пострадавши ни петербургскими квартирами, ни прислугами) – а тогда уже строить совсем новую, совсем свободную, небывалую, удивительную российскую власть! Они сами не понимали, насколько сами нуждаются в монархии. Они не умели управлять и не учились, а детски радовались взрывам и пожарам» (А.И. Солженицын).
Самоубийственные мании господствовали в обществе, превращая в маргиналов немногих ответственных и здравомыслящих деятелей. В лице Столыпина русский гений пытался отмежеваться от крайностей. Он знал цену правым радикалам: «Маньяки безусловной и безграничной деспотичности, которую они ложно определяют термином “самодержавие”». И мог полновесно ответить левым экстремистам: «Я не буду отвечать на обвинение, что мы живем в какой-то восточной деспотии. Строй, в котором мы живем, – это строй представительный, дарованный самодержавным царем и, следовательно, обязательный для всех… Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайне левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперёд все противообщественные, преступные элементы… Дерзости врагов общества возможно положить конец лишь последовательным применением всех законных мер защиты».
Но его суждения были гласом вопиющего в пустыне и не воспринимались рас-палённым сознанием российского общества. «Кадеты не могли не видеть – но и не хотели видеть! но и запретили себе видеть! – что Столыпин и предлагал либеральную освободительную программу, разворачивал обновленный строй, давал верный тон со-отношению исполнительной и законодательной власти, давал тон самой Думе. Но это приходило – от власти, значит – не из тех рук, и слишком прямо вело к укрепле-нию жизни, когда надо было сперва её развалить» (А.И. Солженицын). Идейная одержимость принуждала интеллигенцию в ответ на спасительные инициативы вы-двигать неприемлемые требования радикальной смены государственного строя, закон-ной власти предлагалось отказаться от власти. Столыпин предпринимал разнообраз-ные попытки единения политических сил, рассчитывая на здравый смысл, который мог бы подсказать путь к самосохранению. Отвечая Шипову и Львову, Столыпин пи-сал: «Душевно жаль, что вы отказываете мне в вашем ценном и столь желательном, для блага общего, сотрудничестве… Я нахожу, что нужно реальное дело, реальные реформы… В общих чертах, в программе, которая и по мне должна быть обнародо-вана, мы мало расходимся… Кабинет весь целиком должен быть сплочён единством политических взглядов, и дело, мне кажется, не в числе портфелей, а в подходящих лицах, объединенных желанием вывести Россию из кризиса». Но общественность еди-нодушно усугубляла кризис.
Вот что писал другой царский министр, Извольский: «Отказываясь от сотруд-ничества со Столыпиным, такие умеренные либералы, как князь Львов, граф Гейден и другие, совершили ещё раз грубую ошибку и показали тем самым, насколько полити-ческие партии России были в это время ещё незрелы, находясь во власти политиче-ских страстей». Духовно инфантильные отцы русской демократии не желали ви-деть губительные последствия отказа от созидательного сотрудничества и националь-ного единения, ибо руководствовались партийными (партикулярными – частными) пристрастиями. Для них было важно не общественное благо, а то, чью сторону дер-жишь и на чью мельницу льёшь. Не могли они заниматься реальным делом, реальными реформами на благо общества и России, ибо служили, на их взгляд, более высоким идеалам. Ради сохранения идеологического целомудрия вожди освободительного движения готовы были пожертвовать судьбами людей и будущностью России. В атмо-сфере всеобщей травли Столыпина для них было невозможно оказаться на стороне реакционного самодержавия и его продажного правительства. «Как две обезумевших лошади в общей упряжи, но лишённые управления, одна дергая направо, другая налево, чураясь и сатанея друг от друга и от телеги, непременно разнесут её, перевернут, свалят с откоса и себя погубят, – так российская власть и российское общество, с тех пор как меж ними поселилось и всё разрасталось роковое недоверие, озлобление, ненависть, – разгоняли и несли Россию в бездну. И перехватить их, остановить – ка-залось, не было удальца» (А.И. Солженицын).
Наконец во власть «пришёл человек цельный! Неуклончивый! Уверенный в своей правоте! И уверенный, что в России ещё достаточно здравомыслящих прислушаться! А главное – умеющий не болтать, а делать, растрясти застой. Если замысел – то в дело! Если силы приложил – то сдвинул! Видел – будущее, нёс – новое. И что ж, узна-ли… его тогда? Именно его смелость, верность России, именно его разум – больше всего и возмутили общество! И приклеили ему “столыпинский галстук”, ничего друго-го, кроме петли, в его деятельности не увидели» (А.И. Солженицын). Духовно боль-ное общество выталкивало всех, кто сохранял независимость и принципиальность, цельные люди оказывались в изоляции и не могли влиять на судьбы страны. У тех же, кто оставался в гуще событий, болезнь прогрессировала: расшатывалась нравствен-ность, тускнело сознание. Мир в их глазах раскалывался на «своих» и «чужих». По отношению к себе подобным они сохраняли остатки порядочности, в отношениях же с идейными противниками (с представителями власти, например) отменялись нравст-венные критерии. Добропорядочность в кругу семьи и друзей не мешала им проявлять беспринципность и жестокость на поприще общественной деятельности. Задолго до изречения «гения революции» о партийности всякой истины идейный партикуля-ризм пронизывал общественную деятельность либеральной интеллигенции. Форма этой болезни производила впечатление цветущего нравственного здоровья и потому не вызывала защитной тревоги. Что, казалось бы, можно вменить таким патриотам, как Сабашниковы, Морозов, Милюков или Гучков? Но на решающем этапе истории глубоко запрятанная атеистическая безответственность и аморфность совести, материалистическая приземленность, рационалистическая узость сознания, эмпирическая конъюнктурность и позитивистское равнодушие вынудили русскую интеллигенцию «проагукать Россию в пасть большевикам» (В.В. Шульгин).

Таким образом, виновны в разрушении России не только маньяки социальных потрясений, но всё образованное общество, поражённое разнообразными формами идеомании. Интеллигенция, с одной стороны, сыграла роль «колбы», в которой выра-щивались идейные бациллы, с другой – оказалась преступно легкомысленным «вра-чевателем», который с энтузиазмом заражал народ смертельными ядами. Интелли-генция формировала общественное мнение, навязывала его власти и народным массам, раскрепощая иррациональные стихии. Выплеснувшийся в феврале – марте 1917 года и затопивший Россию в ноябре хаос толпы прорвался не вдруг, он готовился разнузданием низменных страстей десятилетиями, ибо интеллигенция десятилетиями бездумно расшатывала государственные и общественные скрепы, сдерживающие стихию масс.
Глубокую характеристику этому процессу даёт С.Л. Франк: «Народ в смысле низших классов или вообще толщи населения никогда не может быть непосредствен-ным виновником политических неудач и гибельного исхода политического движения, по той простой причине, что ни при каком общественном порядке, ни при каких об-щественных условиях народ в этом смысле не является инициатором и творцом по-литической жизни. Народ есть всегда, даже в самом демократическом государстве, исполнитель, орудие в руках какого-либо направляющего и вдохновляющего меньшин-ства… В народных массах в силу исторических причин накопился, конечно, значитель-ный запас анархических, противогосударственных и социально-разрушительных страстей и инстинктов, но в начале революции, как и всегда, в тех же массах были живы и большие силы патриотического, консервативного, духовно-здорового, нацио-нально-объединяющего направления. Весь ход так называемой революции состоял в постепенном отмирании, распылении, ухождении в какую-то политически-бездейственную глубь народной души сил этого последнего порядка. Процесс этого постепенного вытеснения добра злом, света – тьмой в народной душе совершался под планомерным и упорным воздействием руководящей революционной интеллиген-ции. при всём избытке взрывчатого материала, накопившегося в народе, понадоби-лась полугодовая упорная, до исступления энергичная работа разнуздывания анархи-ческих инстинктов, чтобы народ окончательно потерял совесть и здравый государ-ственный смысл и целиком отдался во власть чистокровных, ничем уже не стесняю-щихся демагогов. Вытесненные этими демагогами слабонервные и слабоумные интел-лигенты-социалисты должны, прежде чем обвинять народ в своей неудаче, вспом-нить всю свою деятельность, направленную на разрушение государственной и граж-данской дисциплины народа, на затаптывание в грязь самой патриотической идеи, на разнуздывание, под именем рабочего и аграрного движения, корыстолюбивых ин-стинктов и классовой ненависти в народных массах, – должны вспомнить вообще весь бедлам безответственных фраз и лозунгов, который предшествовал послеок-тябрьскому бедламу действий и нашел в нём своё последовательно-прямолинейное во-площение… Нас погубили не просто низкие, земные, эгоистические страсти народных масс, ибо эти страсти присущи при всяких условиях большинству людей и всё же сдерживаются противодействием сил религиозного, морального и культурно-общественного порядка; нас погубило именно разнуздание этих страстей через при-вивку идейного яда социализма, искусственное накаление их до степени фантасти-ческой исступленности и одержимости и искусственная морально-правовая атмо-сфера, дававшая им свободу и безнаказанность. Неприкрытое, голое зло грубых вож-делений никогда не может стать могущественной исторической силой; такой силой оно становится, лишь когда начинает соблазнять людей лживым обличием добра и бескорыстной идеи». Интеллигенция долго сеяла в России ветер и удивилась, когда грянула буря!


Немощи власти

В течение XIX века власть в России имела несколько возможностей для реформ, которые создали бы преграду духовной болезни. Но отчужденное от национальной культуры и православного миросозерцания правящее сословие не было способно ответить на роковые вызовы эпохи. Церковь со времен Петра I не имела духовных сил и авторитета для благотворного влияния на власть.
Идеалистические увлечения и расплывчатый мистицизм Александра I (1801-1825 годы) ослабляли государственную волю императора. В начале правления провёл умеренно либеральные реформы, разработанные Негласным комитетом и М. М. Сперанским. Считал, что устранения «произвола нашего правления» необходимо было разработать фундаментальные законы, которых почти ещё не было в России. Первые шаги к отмене крепостного права в России были сделаны императором в 1803 году изданием Указа о вольных хлебопашцах, в котором прописан юридический ста-тус отпускаемых на волю крестьян. В прибалтийских (остзейских) губерниях Россий-ской империи (Эстляндия, Курляндия, Лифляндия) крепостное право было отменено в 1816—1819 годах.
Но легкая дымка дней Александровых прекрасного начала (замыслы по освобож-дению крестьян и о конституционной монархии) почти не оставила следа в истории России. Длительный период Александр I находился под влиянием различных западных авторитетов – от Чарторыского до Меттерниха: «Александра I можно назвать русским интеллигентом на троне. Фигура сложная, раздвоенная, совмещающая противоположности, духовно взволнованная и ищущая. Александр I был связан с масонством и так же, как и масоны, искал истинного и универсального христианства. Он… молился с квакерами, сочувствовал мистицизму интерконфессионального типа. Глубокой православной основы у него не было» (Н.А. Бердяев). В русском православном государстве императоры уже столетие воспитывались вне национальных религиозных традиций. В конце царствования Александр I отдаёт власть Аракчееву, тоже далекому от русских традиций. «В реакции он остался таким же оторванным от национальной и религиозной жизни народа, каким был во дни свободолюбивых иллюзий» (Г.П. Федотов).
Монархия не смогла опереться на здоровую часть общества. Правящее сословие не осознало, что живёт на восходе золотого века российской культуры. О духовном уровне государственных «защитников» Православия говорит такой факт: обер-прокурор Святейшего синода князь А.Н. Голицын впервые прочел Новый Завет после назначения в должность; пройдя от увлечения вольтерьянством до мистики пиетизма, он так и не понял Православия. Элита того времени не знала своего великого совре-менника – Серафима Саровского, к которому стекалась простонародная Россия. Пра-вославие устояло вопреки колебаниям и антицерковным действиям власти. Символично сказание о том, что Александр I к концу царствования преодолел увлечение ложным мистицизмом, отказался от мирской власти и стал православным странником. Вне зависимости от степени достоверности это представление свидетельствует о духовной традиции, в которой даже для царя забота о спасении собственной души важнее спасения страны. Не чувствуя себя вправе и в силах действовать как государь, он уходит в духовное странствие.

Император Николай I (1825-1855 годы) стремился сохранить самобытность Рос-сии средствами односторонними и ретроградными.
Попытка обрести формулу национальной идентичности – «Православие. Са-модержавие. Народность» графом Уваровым – большое достижение в постановке проблемы. Эта чеканная формулировка ориентировала на духовную конституцию нации. Но политическая реализация плодотворной установки искажалась правящим слоем и культурной элитой, оторванной от национальных корней: в осмысление роли Православия вносились чуждые, прозападнические влияния, Церковь на протестант-ский манер была подчинена государственному чиновнику, самодержавие бюрократи-зировалось, народность сводилась к стилизованности. «Православие в виде отмерен-ного компромисса между католичеством и протестантством, в полном неведении мистической традиции восточного христианства; самодержавие понято как евро-пейский абсолютизм, народность как этнография… Русская монархия изменяет За-паду не потому, что возвращается к Руси, а потому, что не верит больше в своё при-звание. Отныне и до конца, на целое столетие, её история есть сплошная реакция, прерываемая несколькими годами половинчатых, неискренних реформ. Смысл этой реакции – не плодотворный возврат к стихиям народной жизни, а топтание на мес-те, торможение, “замораживание” России, по слову Победоносцева. Целое столетие безверия, уныния, страха: предчувствия гибели» (Г.П. Федотов).
Император стремился защититься от западного разложения закрепощением об-щества. Так в общественном сознании оформилась трагическая, ложная дилемма: либо западный индивидуализм, либо российский деспотизм. Николай I считал, что власть может опираться на тех, кому она выгодна, кто способен поддерживать её из эгоистических побуждений. Относясь с недоверием к дворянам, считая крепостное право недостойным, он опирался на дворян и крепостное право. Император хотел про-тивопоставить дворянству независимое чиновничество и способствовал созданию мощного слоя чиновничьей бюрократии. Дворянству и чиновничеству в свою очередь попытки освобождения других слоёв общества казались опасными, поэтому и власть видела в этом опасность, всячески пресекала раскрепощение общества. Так борьба против влияния западного индивидуализма и революционности обернулась подавле-нием личности.
Попытки обращения Николая I к русской традиции оказались стилизованными по содержанию и бюрократизированными по форме. В официальной церковной и го-сударственной традиции сохранились остатки ретроградного иосифлянского влияния, духовная традиция Нила Сорского была вытеснена вглубь народного благочестия и за пределы общественной жизни. До эпохи Николая I дошли секуляризированные от-блески концепции Иосифа Волоцкого о неограниченном самодержавии и государ-ственном Православии. На эту обветшалую и псевдорусскую идейную традицию и пытался опереться император. Глубокие выводы содержатся в воспоминаниях А.Ф. Тютчевой о Николае I и его времени: «Никто лучше как он не был создан для роли са-модержца. Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными свойствами. Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд – все, кончая его улыбкой снис-ходящего Юпитера, всё дышало в нём земным божеством, всемогущим повелителем, всё отражало его незыблемое убеждение в своём призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или в законности её. Он верил в неё со слепой верою фанатика, а ту безусловную пассивную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носите-лем которой он себя считал на земле. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верою совме-щал в своём лице роль кумира и великого жреца этой религии – сохранить этот дог-мат во всей чистоте на святой Руси, а вне её защищать его от посягательств ра-ционализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия, к кото-рой он считал себя призванным самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву».
Мировоззрение русских царей более века формировалось вне национальной ду-ховной традиции. Поэтому попытки реставрации традиции сводились к мании обску-рантизма, борьбе с современными веяниями – как вредоносными, так и созидатель-ными. «Как у всякого фанатика, умственный кругозор его был поразительно ограни-чен его нравственными убеждениями. Он не хотел и даже не мог допустить ничего, что стояло бы вне особого строя понятий, из которых он создал себе культ. Повсюду вокруг него в Европе под веянием новых идей зарождался новый мир, но этот мир ин-дивидуальной свободы и свободного индивидуализма представлялся ему во всех своих проявлениях лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побо-роть, подавить, искоренить во что бы то ни стало, и он преследовал её не только без угрызения совести, но со спокойным и пламенным сознанием исполненного долга. Глу-боко искренний в своих убеждениях, часто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную на него провидением, можно сказать, что Николай I был Дон-Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом страшным и зловредным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять всё своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века» (А.Ф. Тютчева). Высшая задача верховной власти в том, чтобы подготовить страну своевременными реформами к историческим вызовам – законным стремлениям и правам своего века. Бессмысленно игнорировать либо ис-коренять доминанту эпохи – раскрепощение индивидуализма в христианской циви-лизации. Русская православная цивилизация несёт в себе духовные потенции, которые позволяют крайностям индивидуализма противопоставить возрастание свободной творческой личности.
В традиции нестяжательства разрабатывались идеалы духовного формирова-ния личности. Разгром в XVI веке зачатков православной персоналистической тради-ции лишил русское общество духовных средств воспитания религиозно ответственной, духовно самосознающей, творчески свободной личности в эпоху торжества западного индивидуализма. Исторический вызов индивидуалистической эпохи воспринимался русской верховной властью не как задача, которая может быть разрешена русским православным сознанием, а как чудовищная преступная ересь, все признаки которой необходимо выжигать средствами государственного насилия. «Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарский характер редкостного благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещённый, хотя и лишённый широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни. Угнетение, которое он оказывал, не было угнетением произвола, каприза, страсти; это был самый худший вид угнетения – Угнетение систематическое, обдуманное, самодовлеющее, убежденное в том, что оно может и должно распространяться не только на внешние формы управления страной, но и на частную жизнь народа, на его мысль, его совесть и что оно имеет право из великой нации сделать автомат, механизм которого находился бы в руках владыки. Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом» (А.Ф. Тютчева).
Важнейшие стороны жизни не могли не подвергнуться насущным изменениям. В царствование Николая I были приняты исторические решения по облегчению положения крепостных крестьян. Было запрещено ссылать на каторгу крестьян, продавать их поодиночке и без земли, крестьяне получили право выкупаться из продаваемых имений. Была проведена реформа управления государственной деревней и подписан «Указ об обязанных крестьянах». Сократилась численность крепостных крестьян: 57-58 % в 1811– 817 годах, 35-45 % в 1857– 858 годах. Прекратилась «раз-дача» государственных крестьян помещикам вместе с землями. Улучшилось положение государственных крестьян, численность которых ко второй половине 1850-х годов достигла около 50 % населения, выросло их благосостояние. Значительно улучшилось положение крепостных крестьян, которые больше не являлись собственностью помещика, а были, прежде всего, подданными государства, которое защищает их права. Личность крестьянина являлась не частной собственностью землевладельца, их связывают между собой отношения к помещичьей земле, с которой нельзя согнать крестьян. Развернулась система массового крестьянского образования. Но назревшей отмены крепостного права не произошло, в том числе и потому, что помещичий класс жёстко сопротивлялся реформам.
Дворянство за XVIII дворянский век добилось освобождения от обязательной государственной службы, погрязло в роскоши и лени, денационализировалось, поэтому не могло быть эффективной опорой самодержавия. Николай I выстраивает новую – чиновничью государственную машину. Но попытка создать всевластную эффективную бюрократию на русской почве не могла не провалиться. «Вот что сделал этот человек, который был глубоко и религиозно убеждён в том, что всю свою жизнь он посвящает благу родины, который проводил за работой восемнадцать часов в сутки из двадцати четырех, трудился до поздней ночи, вставал на заре, спал на твердом ложе, ел с величайшим воздержанием, ничем не жертвовал ради удовольствия и всем ради долга и принимал на себя больше труда и забот, чем последний поденщик из его подданных. Он чистосердечно и искренно верил, что в состоянии всё видеть своими глазами, всё слышать своими ушами, всё регламентировать по своему разумению, всё преобразовать своею волею. В результате он лишь нагромоздил вокруг своей бесконтрольной власти груду колоссальных злоупотреблений, тем более пагубных, что извне они прикрывались официальной законностью и что ни общественное мнение, ни частная инициатива не имели ни права на них указывать, ни возможности с ними бороться» (А.Ф. Тютчева).
Подобную характеристику Николаю I даёт один из историков: «Он считал себя ответственным за всё, что делалось в государстве, хотел всё знать и всем руково-дить – знать всякую ссору предводителя с губернатором и руководить постройкой всякой караульни в уездном городе – и истощался в бесплодных усилиях объять необъ-ятное и привести жизнь в симметрический порядок. Многообразие, хаотичность жизни, мешавшие неуклонному проведению его доктрины, приводили его в отчаяние, все его усилия были направлены на то, чтобы изыскать средства, при помощи кото-рых можно было бы обуздать это буйное непослушание вещей и людей ради полного торжества принципов, оттого он стремился прикрепить всякого подданного к его месту, оттого требует от начальников и подчинённых слепого послушания». Идей-ная мания поразила и верховную власть в России, поэтому её утопические проекты омертвляли живую жизнь общества.
Николай I, конечно, не был деспотом (в чём его обвиняла либеральная и револю-ционная общественность), но он был в течение тридцати лет на троне явным ретрогра-дом. Ради искоренения «революционной заразы» не стоило замораживать жизнь в стране. В итоге Россия упустила историческое время для необходимых реформ. По-пытки законсервировать все сферы жизни в конечном итоге ослабили государствен-ный режим. Во власти господствует серость, и стремительно растёт коррупция чинов-ничества – широко известные слепая покорность и далеко не безупречность в нравст-венном отношении. Ветхость внешне величественного государственного строя немед-ленно проявилась, когда России пришлось столкнуться с европейскими странами в Крымской войне. Император всегда уделял очень много внимания армии, но общая атмосфера застоя не могла не сказаться и здесь.  Будущий военный министр в царство-вание Александра II А. Милютин писал: «Даже в деле военном, которым император занимался с таким страстным увлечением, преобладала та же забота о порядке, о дисциплине, гонялись не за существенным благоустройством войска, не за приспособ-лением его к боевому назначению, а за внешней только стройностью, за блестящим видом на парадах, педантичным соблюдением бесчисленных мелочных формально-стей, притупляющих человеческий рассудок и убивающих истинный воинский дух».
В результате, в решающий момент страна отставала в развитии, а армия оказа-лась неэффективной: «Когда наступил час испытания, вся блестящая фантасмаго-рия этого величественного царствования рассеялась как дым. В самом начале Вос-точной войны армия – эта армия, столь хорошо дисциплинированная с внешней сто-роны, – оказалась без хорошего вооружения, без амуниции, разграбленная лихоимст-вом и взяточничеством начальников, возглавляемая генералами без инициативы и без знаний; оставалось только мужество и преданность её солдат, которые сумели уми-рать, не отступая там, где не могли победить вследствие недостатка средств обо-роны и наступления. Финансы оказались истощёнными, пути сообщения через огром-ную империю непроездными, и при проведении каждого нового мероприятия власть наталкивалась на трудности, создаваемые злоупотреблениями и хищениями. Укре-пления совершенно негодны, наши солдаты не имеют ни вооружения, ни боевых при-пасов; продовольствия не хватает. Какие бы чудеса храбрости ни оказывали наши несчастные войска, они будут раздавлены простым превосходством материальных средств наших врагов. Вот 30 лет, как Россия играет в солдатики, проводит время в военных упражнениях и в парадах, забавляется смотрами, восхищается маневрами. А в минуту опасности она оказывается захваченной врасплох и беззащитной. В головах этих генералов, столь элегантных на парадах, не оказалось ни военных познаний, ни способности к соображению. Солдаты, несмотря на свою храбрость и самоотвер-женность, не могут защищаться за неимением оружия и часто за неимением пищи» (А.Ф. Тютчева).
Наступила эпоха, когда власть, не опирающаяся на национальное большин-ство и отчуждённая от образованных слоёв, не может восполнять своё могущество и стремительно дряхлеет. Этого верховная власть не могла понять, и только военная катастрофа вынудила в следующем царствовании развернуться к реформам. Общество критически оценивало николаевское царствование как режим косности и всевластия. Но и элита страны не представляла себе, насколько слабым и недееспособным оказы-вается режим бюрократического абсолютизма. «В публике один общий крик негодо-вания против правительства, ибо никто не ожидал того, что случилось. Все так привыкли беспрекословно верить в могущество, в силу, в непобедимость России. Говорили себе, что, если существующий строй несколько тягостен и удушлив дома, он, по крайней мере, обеспечивает за нами во внешних отношениях и по отношению к Европе престиж могущества и бесспорного политического и военного превосходства. Достаточно было дуновения событий, чтобы рушилась вся эта иллюзорная по-стройка» (А.Ф. Тютчева).
Верховная власть, формирующаяся вне традиционного православного русско-го миросозерцания, лишена исторической памяти и национального самосознания, поэтому её видение реальности иллюзорно, а действия – утопичны. «В политике наша дипломатия проявила лишь беспечность, слабость, нерешительность и неспособ-ность и показала, что ею утрачена нить всех исторических традиций России; вме-сто того чтобы быть представительницей и защитницей собственной страны, она малодушно пошла на буксире мнимых интересов Европы» (А.Ф. Тютчева). Имеются в виду, среди прочего, и высокомерно-утопичные попытки Николая I дирижировать европейскими делами, в частности помогая Австро-Венгерской монархии подавить венгерское восстание. (Недальновидная политика русского императора усиливала будущего коварного врага России.) «Но дело оказалось ещё хуже, когда наступил момент испытания нашей военной мощи. Увидели тогда, что вахтпарады не создают солдат и что мелочи, на которые мы потеряли тридцать лет, привели только к тому, что умы оказались неспособными к разрешению серьезных стратегических вопросов» (А.Ф. Тютчева).
Царствование сильного и достойного во всех отношениях человека обнажило, насколько искажена национальная государственная традиция. «В короткий срок полутора лет несчастный император увидел, как под ним рушились подмостки того иллюзорного величия, на которые он воображал, что поднял Россию… И, тем не ме-нее, именно среди кризиса последней катастрофы блестяще выявилось истинное ве-личие этого человека. Он ошибался, но ошибался честно, и, когда был вынужден при-знать свою ошибку и пагубные последствия её для России, которую он любил выше всего, его сердце разбилось, и он умер. Он умер не потому, что не хотел пережить унижения собственного честолюбия, а потому, что не мог пережить унижения Рос-сии. Он пал первой и самой выдающейся жертвой осады Севастополя, пораженный в сердце, как невидимой пулей, величайшей скорбью при виде всей этой крови, так му-жественно, так свято и так бесполезно пролитой» (А.Ф. Тютчева).
Реакцией общества на бюрократическое засилье было очарование западными «свободами», что в свою очередь провоцировало борьбу с западными влияниями об-скурантистскими методами. Так создавалась благоприятная атмосфера для заражения всякого рода «измами». Здоровые общественные силы лишились возможности влиять на общественно-политический процесс. Славянофилы были обруганы и вытеснены из официальной жизни, в результате почвеннические идеи развивались искажённо, при-нимая уродливые формы. Власть подталкивала общество к радикализации. Многие течения мысли, в свободной атмосфере безболезненно преодолевающие инфантильные крайности, принуждены были скатиться к экстремизму.
Борьба власти с вредными идейными увлечениями принимала идеологизиро-ванные формы, что не давало возможности опереться на органичные общественные силы и принимать адекватные решения. Духовную болезнь власти осознавали те, кто был вытеснен из общественной жизни: «Правительство не может, при своей неогра-ниченности, добиться правды и честности – без свободы общественного мнения это невозможно. Все лгут друг другу, видят это и продолжают лгать… Всё зло происхо-дит главным образом от угнетательной системы нашего правительства, угнета-тельной относительно свободы мнения, свободы нравственной», – писал Александру II К.С. Аксаков.
Тем не менее и вопреки господствующим тенденциям «под покровом сурового николаевского царствования накоплялась потребность решающих реформ, и силы к ним, и люди к ним, и, поразительно: просвещённых высоких государственных сановни-ков свежие проекты коснулись даже действеннее, чем нечиновных членов образован-ного общества» (А.И. Солженицын).

В царствование Александра II (1855–1881 годы) власть частично освободилась от влияния идейных предрассудков.
В общественно-политической жизни страны наступила «оттепель», впервые поя-вились официальная общественная жизнь и влиятельное общественное мнение – среда, где можно было вырастить противоидеологическую вакцину. При самодержце-патриоте удалось ориентировать на общественно-политическое созидание большую часть общества. Лучшие люди России были привлечены императором к проведению реформ. Александр II зимой 1856–1857 годов неоднократно обращался перед принятием решения о создании Секретного комитета по крестьянскому вопросу к записке Ю.Ф. Самарина «О крепостном состоянии и о переходе из него к гражданской свободе». Как сказал сам царь в 1856 году: «Лучше отменить крепостное право сверху, нежели дожидаться, пока оно само собою начнет отменяться снизу». Крепостное право в «варварской» России было отменено по высочайшему повелению на четыре года раньше, чем в «демократических» США – после кровавой Гражданской войны. К моменту отмены крепостного права доля крепостных и дворовых в России составляла менее тридцати процентов, уменьшившись за полстолетия почти вдвое, – в стране шёл процесс естественного изживания крепостничества. Благотворные изменения распространились на основные сферы жизни: земское и городское самоуправление, судебная реформа, реорганизация армии и вооружений, реформа образования. Медленно, со скрипом российский государственный корабль выходил в новое историческое плавание. Но в атмосфере общественного потворства нигилизму и радикализму революционеры насильственно прервали путь, на котором Россия могла бы избежать катастрофы. Реформы подрывали социальную базу революции, поэтому были неприемлемы для экстремистского сообщества. Император Александр II был убит в тот день, когда подписал проект реформ Лорис-Меликова, утвердил создание преобразовательных комиссий с участием земств, что вело Россию к представительному строю, конституционной монархии.

Новая власть ответила на разгул террора отказом от реформ, что и было целью радикалов. В ночь после убийства отца император Александр III (1881-1894 годы) отменил намеченную на утро публикацию в «Правительственном вестнике» манифеста Александра II о преобразовании Государственного совета, ограничивающего самодержавие введением народного представительства. Царь наложил на проект Лорис-Меликова резолюцию: «Слава Богу, этот преступный и спешный шаг к конституции не был сделан». В своём манифесте Александр III утверждал незыблемость самодержавной власти и исключительную ответственность самодержца перед Богом. «Русская империя вернулась, таким образом, на старые традиционные пути, на которых она когда-то нашла славу и благоденствие, но которые 35 лет спустя привели Россию к гибели, а Николая II – к мученическому венцу» (М. Палеолог). Идейной одержимости не избежали и крупные государственные деятели. Обер-прокурор Святейшего синода К.П. Победоносцев обличал перед новым императором великие реформы, которые, по его мнению, привели к беспорядкам и вызвали террор. Он призывал подморозить Россию. На террор революционной интеллигенции власть ответила идейным догматизмом и государственным закостенением. Государственная идеология эпохи Александра III – официальное славянофильствование – была направлена на оправдание духовной реакции и консервации. «За бомбистов получило всё русское общество реакцию 80-х годов, обратный толчок в досевастопольское время. Охранные отделения только тогда и были созданы, в ответ. (Да, впрочем, чего они стоили-то, по-нашему?)» (А.И. Солженицын). Земские реформы были оборваны и во многом повернуты вспять. «Александр III, предполагая во всякой общественной самодеятельности зародыши ре-волюции, тормозя большинство начинаний своего худо возблагодаренного отца, оста-новил и исказил развитие земства: ужесточил административный надзор за ним и сузил ведение его; вместо постепенного уравнения в нём сословий, напротив, выразил резче сословную группировку; ещё позволил дворянству, просвещённостью своей от-воротившемуся от самодержавия, и оставил в униженном положении, даже с телес-ными наказаниями, – крестьянство, которое одно только и быть могло есте-ственной опорой монархии» (А.И. Солженицын).
Жёсткими мерами удалось обуздать терроризм, носители идейного безумия были загнаны в подполье, при отсутствии государственной идеи и национального вдохновения в обществе сохранялась питательная среда для радикальных идеологий. Страна богатела во многом за счёт возможностей, созданных в предыдущем царствовании. Развивалась промышленность, в 1891 году началось строительство Великого cибирского пути. Прагматически умеренная, но лишённая стратегического видения политика Александра III обеспечила России мирные годы, но первая же война в следующем царствовании показала неготовность страны, неспособность правящего слоя осознавать и отстаивать геополитические интересы России в меняющемся мире. Ибо главная задача верховной власти – помимо решения текущих проблем – оздоровление, усиление организма нации в преддверии грядущих испытаний. «Государство отказалось от основной своей функции, развивающей и воспитательной, и стало просто закручивать гайки и давить общественную ини-циативу, которая к концу XIX века как раз начала созревать: появилось относительно независимое общественное мнение, было уже довольно много образованных людей, количество студентов росло колоссальными темпами. Успела развиться вполне зрелая печать. Да, этих людей было всего три процента населения, но на них уже можно было опираться. Государство же предпочло их давить… Вся политика Александра III свелась, по сути, к попытке задавить общество, вместо того чтобы с ним договориться» (Ф.А. Гайда).
Вновь, как и в эпоху Николая I, проявилось, что жизнь нации невозможно подморозить, как непосильно остановить ход истории. «Если вовремя не давать разумные свободы, то они сами себе пробьют пути. Россия представляет страну, в которой все реформы по установлению разумной свободы и гражданственности запоздали и все болезненные явления происходят от этой коренной причины» (С.Ю. Витте). Отказ отвечать на исторические вызовы консервирует историческую косность, ведёт к накоплению исторического фатума и рока, создает благоприятные условия для хаотических и инфернальных исторических сил, но, главное, закрепощает развитие положительных начал – самодеятельность общества и творчество человека. Вновь страна упустила историческую возможность для насущных реформ. В результате неразрешенные проблемы становятся неразрешимыми. После мирного царствования Александра III последовали катастрофы начала XX века. Власть, которая стремится подморозить живой национальный организм, не выполняет своей исторической миссии. Ибо самосохранение национального организма требует адаптации к изменчивому миру, адекватного ответа на вызовы эпохи. Назначение власти в том и состоит, чтобы вновь и вновь возрождать систему исторической адаптации, которая позволяет самосохраняться – развиваясь, обретать современные технологии и ресурсы для защиты национальной самобытности и идентичности, приобретать иммунитет в борьбе с враждебными силами, то есть усиливать здоровье нации, которое является основой внешней мощи. Этого сделано не было, поэтому в следующем царствовании «взорвались» те проблемы, которые не разрешались, а усугублялись в предыдущем. По форме праведная власть оказывается виновной в накоплении и прорыве исторического зла. Итогом застоя при Николае I было постыдное поражение в Крымской войне, итогом застоя при Александре III – позорное поражение в Русско-японской войне. Но ни у верховной власти, ни у общества уже не было духовных ресурсов для спасительной мобилизации национальных сил в роковых испытаниях.

Император Николай II (1894-1917 годы) не смог перенять лучшее у отца – стремление обеспечить России мирное развитие – и бросил Россию в две никчемные и гибельные войны. В начале царствования он декларировал основу своего курса: «Мне известно, что в последнее время слышались в некоторых земских собраниях голоса людей, увлекавшихся бессмысленными мечтаниями об участии представителей зем-ства в делах внутреннего управления. Пусть все знают, что я, посвящая все свои силы благу народному, буду охранять начало самодержавия так же твёрдо и неуклонно, как охранял его мой незабвенный, покойный родитель». Самодержавие он пытался удержать всеми силами, не смягчал давление даже тогда, когда страна созрела для ре-форм, но терял контроль и шёл на необдуманные уступки под революционным напо-ром. «Министр внутренних дел Сипягин, который натужно крепил приказный строй, как он понимал пользу своего Государя и страны, был убит террористами в апреле 1902 – и затем ещё два года ту же линию вёл умно-властный Плеве, пока не был убит и он под растущее ликование общества. Вился между ними макиавеллистый Витте, слишком хитрый министр для этой страны: всё понимая, он ничем не хотел рискнуть или пособить… Всё тою же цепенеющей, неподвижной идеей – как задержать раз-витие, как оставить жизнь прежнею, переходила российская власть в новый ХХ век, теряя уважение общества, возмущая бессмыслицей порядка управления и ненаказуе-мым произволом тупеющих местных властей. Расширение земских прав было оста-навливаемо. Студенческие волнения 1899-го и 1901-го резко рассорили власть и обще-ство: в буйных протестах молодежи либералы любили самих себя, не устоявших так в своё время. Убийство министра просвещения студентом (в 1901-м) стало для обще-ства символом справедливости, отдача мятежных студентов в солдаты – символом тирании. 1902-й ещё более обострил разлад между властью и обществом, студенче-ское движение бушевало уже на площадях, а напористый Плеве при извивах Витте отнимал у земства даже коренные земские вопросы – даже к “совещаниям о нуждах сельскохозяйственной промышленности” не хотел допустить земских собраний… Самодержавие так и обещало: оно не поступится ничем! Оно не прислушается и к самым доброжелательным подданным! Ибо только Оно одно (без народного Собора, с приближенными бюрократами, обсевшими лестницу взаимных привилегий) ведает подлинные нужды России» (А.И. Солженицын).
В последнее царствование верховная власть не была способна возвыситься до понимания рокового значения надвигающихся событий. Высоконравственный и крот-кий Николай II как император не соответствовал грозным историческим вызовам: «В роковые годы – и такой бессильный над своей страной, такой не достигающий преде-лов мысли, и ещё безвольный? И ещё безъязыкий, и ещё бездейственный, – догадывался ли он сам обо всем этом?.. Не отдавал себе отчета в серьезности положения. Мо-нарх – как будто не этой страны, не этой планеты. Он находил излишним всякое об-новление внутренней политики и не хотел себя связывать никакой программой» (А.И. Солженицын).
От власти зависит многое в судьбе народов, тем более от власти самодержавной. Верховная власть в России в течение столетия оказалась неспособной эффективно бо-роться с революционным брожением в обществе. За исключением царя-реформатора Александра II власть либо замораживала реформы, либо шла на судорожные запозда-лые уступки. «Быть может, главная причина, по которой рушатся государственные системы, – психологическая: круги, привыкшие к власти, не успевают – потому что не хотят – уследить и поспеть за изменениями нового времени: начать благоразумные уступки ещё при большом перевесе сил у себя, в самой выгодной позиции. Мудр тот, кто уступает, стоя при оружии, а не опрокинутый навзничь. Начать уступать – беспрекословность авторитета, власть, титулы, капиталы, земли, бесперебойное избрание, когда все эти твои права ещё облиты щедрым солнцем, и ничто не предве-щает грозу! – это ведь трудно для человеческой натуры. В России такие благоразум-ные изменения уже начинались при Александре I, но непредусмотрительно были от-вергнуты и покинуты: победа над Наполеоном затмила умы александровским мужам, и то лучшее, благоденственное время реформ – сразу после Отечественной войны – было упущено. Восстание декабристов рвануло Россию в сторону, победитель его Ни-колай I плохо понял свою победу (побед и не понимают обычно, поражения учат бес-пощадно). Он вывел, что победа есть ему знак надолго остановить движенья, и толь-ко в конце царствования готовил их. Александр II уже и спешил с реформами, но стране не пришлось выйти из колдобин на ровное место. Террористы – своим ли стадным инстинктом или каким-то дьявольским внушением – поняли, что именно теперь их последнее время стрелять, что только выстрелами и бомбами можно пре-рвать реформы и возвратиться к революции. Им это удалось и даже дальше, чем за-думано: они и Александра III, по широте характера способного уступать, по любви к России не упустившего бы верных её путей, – и Александра III загнали в отъединение и в упор. И снова упускалось время. Николай II, внезапно застигнутый короной, и по молодости, и по характеру особенно был не подготовлен к самым бурным годам Рос-сии. Девятьсот Первый, Второй и Третий проносились мимо него мигающими багро-выми маяками, – он со всем своим окружением не понял их знаков, он полагал, что не-изменно послушная Россия непременно управляется волею того, кто занял русский трон, – и так легкомысленно понесся на японские скалы. Испытания, выпавшие ему в те годы, были по силам разве такому, как Пётр, а больше, может быть, никому в династии. Тогда в потерянности он заслонился Манифестом» (А.И. Солженицын).

В лице Петра Аркадьевича Столыпина к российской власти кратковременно вернулось государственное здравомыслие. Он четко видит источник и формы зла: «Для всех теперь стало очевидным, что разрушительное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперёд все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение». Столыпин понимает ответственность власти в решающий момент истории: «Бунт погашается силою, а не уступками… Чтоб осуществить мысль – нужна воля. Только то правительство имеет право на существование, которое обладает зрелой государственной мыслью и твёрдой государственной волей». Он сознает, что основная задача – преодолеть отрыв правящего слоя от исконно русской традиции, что необходимо «восстановление порядка и прочного правового уклада, соответствующего русскому народному самосознанию». Он предупреждает: «Народы иногда забывают о своих национальных задачах, но такие народы гибнут». И, наконец, Столыпин уповает: «Мы строим леса для строительства, противники указывают на них как на безобразное здание и яростно рубят их основание. И леса эти неминуемо рухнут и, может быть, задавят нас под своими развалинами, – но пусть, пусть это случится тогда, когда уже будет выступать в главных очертаниях здание обновленной свободной России».
В атмосфере разнузданной травли Столыпина со всех сторон Николай II отдаля-ется от собственного премьер-министра. Обреченный на непонимание и одиночество, последний здравомыслящий и волевой человек у власти, не запуганный всеобщим беснованием («не запугаете»), после девяти покушений – убит. Николай II мог реаги-ровать на всё с кротостью монаха, тогда как ситуация требовала государственной воли монарха. После Столыпина в окружении царя не оказалось никого, кто был бы приго-ден для решения задач государственного масштаба в трагические для страны годы. Это было результатом духовного повреждения общества, которое оказалось неспособным воспитывать деятельную, ответственную и религиозно-нравственно цельную элиту.
Немногие в противовес всеобщему улюлюканью были способны трезво поддер-жать государственные устои России: «Да, русская печать и общество, не стой у них поперек горла “правительство”, разорвали бы на клочки Россию и роздали бы эти клоки соседям даже и не за деньги, а просто за “рюмочку” похвалы. И вот отчего без нерешимости и колебания нужно прямо становиться на сторону “бездарного прави-тельства”, которое всё-таки одно только всё охраняет и оберегает. Которое ещё одно только не подло и не пропито в России» (В.В. Розанов).
Правящий слой был либо запуган разгулом радикальных настроений, либо обез-волен гипнозом революционных догм. В среде государственной бюрократии с сере-дины XIX века были модны заигрывания с левыми кругами. Общественное мнение в России, по выражению Лескова, – это «либеральная жандармерия, пожестче прави-тельственной… клеветнический террор в либеральном вкусе». Репутация правого в глазах общественного мнения постыдна, каждый общественно-политический деятель чувствовал себя как бы обязанным отчетом за «чистоту» понятий перед диктующим взглядом слева, ибо носителями идеалов социальной справедливости считались толь-ко левые.
Это влияло на образ мыслей и действия правительственной бюрократии, которая либо поддавалась всеобщему крену влево, либо откатывалась к крайне правым пози-циям. Защитная реакция государства и Церкви сводилась к попыткам законсервиро-вать жизнь, вновь подморозить Россию, чтобы предотвратить внедрение чуждых и душевредных идей. Утопические попытки не могли быть целительными.

Нельзя сказать, что альтернативой «левой» лжи была «правая» истина. В общест-ве почти не осталось сфер, не зараженных нарастающим безумствованием. Экстре-мистские лозунги разного толка способствовали разжиганию страстей, но это не была борьба истины с ложью. Всеобщая гонка за миражами могла кончиться только тем, чем закончилась: войной всех против всех (то есть войной гражданской). Всё шло к роковому концу, который предощущал Достоевский: «Европейская революция начнет-ся в России, ибо нет у нас для неё надёжного отпора ни в управлении (правительстве), ни в обществе». Историческую вину за русскую катастрофу несёт русская интел-лигенция. «Честно и мужественно она должна сказать себе, что революционное крушение русского государства есть, прежде всего, её собственное крушение: это она вела, и она привела Россию к революции. Одни вели сознательною волею, агитаци-ей и пропагандой, искушениями и экспроприациями. Другие вели проповедью непротив-ленчества, опрощения, сентиментальности и равенства. Третьи – безыдейною и мертвящею реакционностью, умением интриговать и давить и неумением воспиты-вать, нежеланием духовно вскармливать, неспособностью зажигать свободные серд-ца… Одни разносили и вливали яд революции; другие готовили для него умы; третьи не умели (или не хотели) – растить и укреплять духовную сопротивляемость в наро-де» (И.А. Ильин).
В основе своей кризис власти в России тоже был кризисом духовным. Хотя рос-сийская власть только и делала, что боролась с революцией, она не смогла обрести опору в обществе. Существующую опору она неуклонно теряла. И действия властей, и бездействие в решительный момент во многом способствовали духовному заболева-нию общества, ослабляя Россию перед нашествием современных духов зла. Россий-ский государственный дом строился веками, трудно и медленно. К XX веку было многое достигнуто, с начала века Россия превращается в ведущую мировую державу. Но отрывающаяся от национальной почвы интеллигенция оболгала русскую историю и жизнь, ибо не хотела видеть достижения России. Действия по искажённым представлениям подрывали созидание и разрушали духовный фундамент страны. В 1917 году победили самые радикальные силы, взращённые образованным обществом в предшествующее столетие.
Идеология разлагала сознание всех слоёв общества: культурные сословия стано-вились индифферентными по отношению к священным жизненным началам, а ор-ден интеллигенции воинствующе враждебен Православию и российской государст-венности. Но жизнь народа ещё покоилась на христианском мироощущении, русская культура была ещё пропитана Православием, несла в себе многие его возвышенные идеалы. Духовное сопротивление внедрению идеомании заставляло её носителей со-средоточиться на решающем направлении – на разрушении традиционной российской государственности, для чего необходимо захватить государственную власть. Двадца-тый век и открывает эпоху политических революций, идейно подготовленных веком предшествующим.





ОТ РЕВОЛЮЦИИ К РЕВОЛЮЦИИ (1905 - 1917 годы)


Идеологизация общества и власти

С начала XIX века русский образованный слой – больной интеллект нации – оказался носителем разнообразных форм идеомании – от идеализма до марксизма. Эскалация заражения проходит этапы революционного движения: дворянский, разно-чинский, народнический, марксистский.
В марксистский период деятельность сил идеомании консолидируется в трёх направлениях: 1) разложение культуры и традиционного уклада жизни, воплощающего православное жизнеощущение, расшатывание устоев общества, государства, частной жизни; 2) создание «плоти» идеомании – партии, по словам Ленина, «немногочисленной, но безусловно преданной группы революционеров»; интернационалистическое марксистское мировоззрение является критерием членства в партии; 3) разрушение государственного строя и подготовка к захвату власти.

К началу ХХ века ведущий слой России отвергал традиционные духовные цен-ности, на которых строились русская цивилизация и российская государственность. В результате власть оказывалась неспособной адекватно реагировать на исторические вызовы, а общество борется с властью во имя торжества «революционных» идей. В обострившейся ситуации с конца 1904 года Николай II до последнего сопротивлялся насущным преобразованиям, но когда ситуация становилась бесконтрольной, судо-рожно шёл на уступки. В ответ властители умов, опережая друг друга в возгонке ре-волюционной волны, резко радикализировали свои требования. «Так уступала сила, признающая только силу. А в открывшуюся калитку хлынул Союз Освобождения, ко-торый “полнее” представлял Россию, чем земцы, – и вот уже ворота разносил! Союз не имел дисциплины, организации, но все замыслы его тотчас подхватывались сочув-ствующей интеллигенцией, и в этом была его сила. По его директивам стали созда-ваться в стране союзы профессий, сперва только интеллигентных – адвокатов, пи-сателей, актеров, профессоров, учителей, – но не для защиты профессиональных ин-тересов, а – для подачи трафаретных единых предложений: о всеобщем избиратель-ном праве, Учредительном Собрании, конституции. Это раскинулось и на всё и на всякие другие профессии, какие только можно было словами назвать, – союзы вете-ринарный, крестьянский, еврейского равноправия, – и все подавали одни и те же пред-ложения, а вот слились и в единый Союз союзов, который и явился уже собственно “волей народа” (Милюков) – а чем же другим? (Разве что по Троцкому: “земской уз-дой, накинутой освобожденцами на демократическую интеллигенцию”.) Главная за-дача была – раскалить общественную обстановку! Сам Союз Освобождения давно уже потерял внутренний паритет между земцами и не-земцами, всё больше затоп-лялся левыми интеллигентами и разрастался налево, налево, налево. В апреле 1905-го состоялось ещё одно общеземское совещание – все под влиянием освобожденцев, бан-кетов, резолюций, “превосходное в радикализме, устанавливая новый политический рекорд” (Милюков)» (А.И. Солженицын). В атмосфере идейной маниакальности (С.Ю. Витте свидетельствовал: «прогрессивные бегающие идеи… умственные и духов-ные болезненные эпидемии… революционные недоумения… особый вид умственного помешательства масс») в обществе кристаллизуются центры идеологической экс-пансии, которые скоординированы общей «генетической» программой. Организаци-онное структурирование и легализация революционной когорты резко увеличивают её разрушительную силу.
Идеологическая мания, овладевшая обществом, диктовала более радикальные идеи и требовала более разрушительных действий. «Что за изумительное, сладчайшее время наступило для мыслящей русской интеллигенции! Самодеятельный кружок се-довласых законоведов – Муромцева, Ковалевского, вместе с ученой молодежью сидел, под тяжелую пальбу Цусимы вырабатывая будущую русскую конституцию (где пред-почитались выборы “прямые”, чтобы избранные были меньше связаны с местными условиями, меньше обязаны своим избирателям и оказались бы не деревенские, а сво-бодные высококультурные люди). Уже собирались пожертвования на будущую пар-тию интеллигенции от богатых дам и широкощедрых купцов. В лучших особняках разряженная богатая свободная публика с замиранием сердца слушала новых модных смелых лекторов… Обстановка призываемой, приближаемой, изо всех интеллигент-ских сил нагнетаемой революции – симуляции революции (ее ещё нет, но вести себя так, как будто она уже началась и освободила нас!), всё больше и больше нравилась передовому русскому обществу. Союз союзов проводил съезды чуть не по два раза в месяц и призывал своих членов повсюду в стране не просить свободу, а “брать её, явочным порядком”, как тогда говорилось: раздвигать локтями, искать поводов для демонстраций, для политической борьбы, устраивать совещания, собрания, митинги» (А.И. Солженицын).
В эпоху общественной одержимости решающую роль играют не объективные обстоятельства, но состояние и настрой ведущего слоя общества: «…вся интеллиген-ция охвачена как бы поветрием, заразительной болезнью: ругать правительство, те-ряя чувство ответственности перед государством и народом. Чтобы подорвать правительство – готовы на всё» (А.И. Солженицын). Либеральная часть общества, растлевая нравственно-духовные устои и усугубляя тлетворную идейную атмосферу, готовила возможности для радикально-революционного ордена русской интеллиген-ции: «Да ещё и все виды социалистов в те же самые недели занимались “развязывани-ем” революции в массах, а боевые эсеровские дружины по разным губерниям и сель-ским местам убивали околоточных, урядников и даже губернаторов, – и массы всё более сознательно откликались забастовками и поджогами помещичьих усадеб – “ил-люминациями”, как шутил Герценштейн» (А.И. Солженицын).
Издание в августе 1907 года высочайшего Манифеста об учреждении законосо-вещательной Думы уже не могло умиротворить ситуацию. «Всего полгода назад уп-рямая власть не хотела удовлетворить и самых малых требований – теперь уже и большие уступки не насыщали общества… Но теперь не силу, а слабость показывало правительство, идя на реформу не из устойчивого доброго намерения, а под угрозами; каждым словом и каждым шагом выявляло правительство, что не понимает оно по-ложения страны, настроения общества и не знает, как лечить их и делать что. Все умеренные элементы стихли и отодвинулись, все рассерженные не покидали митин-гов и разливались в газетах. Предложенная Дума была отвергнута не только больше-виками – даже и милюковская группа колебалась (очень чутко оглядываясь почему-то на Троцкого), а тут ещё эту группу на месяц посадили в “Кресты” – всё делая нелепо, всё делая как власти хуже, и через месяц выпустили без единого допроса, только при-бавив ореола. Уже вступила верховная власть России в тот безнадежный круг, когда разум отнят Богом» (А.И. Солженицын).
Опаздывая и неадекватно реагируя на бурные общественные события, власть по-падала в роковой круг: и бездействие, и её активность ухудшали положение. Мани-фест 17 октября 1905 года, «поворачивающий одним косым ударом весь исторический ход тысячелетнего корабля, как будто был вырван из рук самодержца вихрем по-спешности, едва ли не раньше, чем тот сам перечел его второй раз, дан в таких по-пыхах, в такой катастрофической срочности (отчего? как это было понять из Са-ратова, Архангельска, Костромы?), что не только разъяснений местным властям не было подготовлено и послано (и все толковали его по-своему, революционеры – как можно шире, и в городах сталкивались до крови демонстрации сочувственные и вра-ждебные), – но в самом себе Манифест ещё не содержал ни одного готового закона, а лишь ворох обещаний, почти лозунгов, первей всего – свободы слова, собраний и сою-зов, затем: к выборам в Государственную Думу… Неизвестно ещё как выбранной в будущем, ей уже заранее доверялась неизменность той будущей системы. Торопились влезть в петлю и затянуть её на своей шее. Сама же избирательная система пришла двумя месяцами позже, от кружка расслабленных государственных старцев, и опять поспешная, плохо обдуманная, десятикратно запутанная: и не всеобщая, и не сослов-ная, а цензовая, например перед рабочими даже заискивали, давая им гарантирован-ные места в Думе, отделением ото всего населения укрепляя в них ощущение своей особости» (А.И. Солженицын).
Решения власти не мотивировались историческими нуждами, но отражали идео-логический катехизис образованного общества. «А даже и не был избирательный за-кон результатом только испуга и поспешности, но лежали в его основах ошибки ко-ренные. Одна: что необъятная, неохватная, почти целый материк, богатырская и дремучая, ярко самостоятельная Россия не может и не должна открыть ничего под-ходящего себе другого, чем выработали для себя несколько тесных стран Европы, на-поенных культурой, с несравнимой историей и совершенно иными представлениями о жизни. Другая ошибка: что вся крестьянская, мещанская и купеческая национальная масса этой страны нуждается в том именно, чего требуют громким криком безос-новательные кучки в нескольких крупных городах. И третья: что при несхожем по образованности, по быту, по навыкам составе населения уже созрела пора и вообще возможно разработать такой избирательный закон, чтобы вся корявая масса посла-ла в Думу именно своих корявых представителей, соответственных истому облику и духу России, а не была бы на подставу подменена острыми развязными бойчаками, которые выхватят ложное право глаголить от имени всей России… Сростясь с имущим напуганным дворянством, российская государственная власть и в прошлом царствовании, и в нынешнем не доверяла своим крестьянам и, декорируя парламент, тоже искажала их нормальное развитие. Не доверяла истой сущности России и её единственному надёжному будущему… Манифест только дальше распахнул ворота революции, а теперь призываемому премьер-министру предстояло закрыть их, оста-ваясь под сенью Манифеста же: только законными методами законного правитель-ства, руками, оплетенными пышноцветными лентами Манифеста, надо было вытя-гивать живую Россию из хаоса» (А.И. Солженицын).
Вырванные уступки власти предоставляли новые плацдармы для радикалов: «День открытия 1-й Думы 27 апреля 1906-го стал не днём национального примирения, но днём нового разгара ненависти. Кадеты шли на открытие Думы, размахивая в такт шляпами, как политические солдаты» (А.И. Солженицын).
Политические революции – это прорыв в судьбу народа исторического рока, в них кристаллизуются многие грехи и ошибки предшествующих поколений. В револю-ционные периоды над явью торжествует фантасмагория, привычно незыблемое вдруг испаряется, всяческая несообразность и нечисть узурпирует реальность. «В революциях так: трудно сдвигается, но чуть расшат пошёл – он всё гулче, скрепы сами лопаются повсюду, открывая глубокую проржавь, отдельные элементы вековой постройки ко-лются, оплавляются, движутся друг мимо друга, каждый сам по себе, и даже тают» (А.И. Солженицын). По роковым законам истории «великие кризисы, кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению. Тогда-то Людовики шестнадцатые и расплачиваются за Людовиков пятнадцатых и Людовиков четырнадцатых» (Ф.И. Тютчев).
Собственную историческую несостоятельность русская интеллигенция списыва-ла на счёт монархической власти. При этом «кадетствующее чиновничество получает содержание от правительства и одновременно проявляет свою к нему оппозицию: состоит на государственной службе, а тайно – агитирует или участвует в революционных группах. Представители власти – как в параличе вялости, растерянности, боязни. Служащих, деятельных против дезорганизации, террористы безнаказанно убивают. Страх, одолевший власть, это – уже поражение её, уже – торжество революции, даже ещё не совершенной» (А.И. Солженицын).
Революция 1905 года привела к очередным расколам и перегруппировке в стане революционной интеллигенции. «И в удаче и в неудаче своей она оказалась гибельной для интеллигенции. Разгром революционной армии Столыпиным вызвал в её рядах глу-бокую деморализацию. Она была уже не та, что в восьмидесятые годы: не пройдя ас-кетической школы, новое поколение переживало революцию не жертвенно, а стихий-но. Оно отдавалось священному безумию, в котором испепелило себя. Дионисизм вы-рождался в эротическое помешательство. Крушение революции утопило тысячи революционеров в разврате. От Базарова к Санину вёл тонкий мост, по которому пошло почти всё новое поколение марксистов. Лучшие впитывались творящейся рус-ской культурой, слабые опускались, чтобы всплыть вместе с накипью русского дна в октябре 1917 г.» (Г.П. Федотов). По одну сторону идейных баррикад интеллигенция духовно маргинализовывалась, готовя кадры для переворота, по другую от марксизма к идеализму возвращалась к духовным основам.
Верховной власти в лице П.А. Столыпина был дан шанс справиться с революционным беснованием и провести оздоровительные реформы, которые не получили поддержки общества и бюрократии. Когда страна пылала от революционного разгула: горели поместья, рвались бомбы, бастовали заводы, бунтовали воинские части – «мысль Столыпина была: чем тверже в самом начале – тем меньше жертв. Всякое начальное попустительство лишь увеличивает поздние жертвы. Миротворящие начала – где можно убедить. Но этих бесов не исправить словами убеждения, к ним – неуклонность и стремительность кары. Что же будет за правительство (и где второе такое на свете?), которое отказывается защищать государственный строй, прощает убийства и бомбометание? Правительство – в обороне. Почему должно отступать оно – а не революция?.. Изъять массы оружия; восполнять места бастующих – под охраною войск, добровольцами из патриотических организаций, – но не давать им оружия и права междоусобицы; твёрдо поддержать полицию, чья служба особенно тяжела. Именно суд своей правильной, твёрдой и быстрой деятельностью значительно устранит применение административного воздействия. Но слабость судебной репрессии деморализует всё население» (А.И. Солженицын).
Столыпин сознавал гибельность революционного духа, охватившего россий-ское общество, и понимал, как можно и необходимо ему противостоять: «Разруши-тельное движение, созданное крайними левыми партиями, превратилось в открытое разбойничество и выдвинуло вперёд все противообщественные преступные элементы, разоряя честных тружеников и развращая молодое поколение… Бунт погашается силою, а не уступками… Чтоб осуществить мысль – нужна воля. То правительство имеет право на существование, которое обладает зрелой государственной мыслью и твёрдой государственной волей». Российский премьер-министр ввёл на восемь месяцев военно-полевые суды для особо тяжких преступлений: грабительств, убийств, нападений на полицию, власти и мирных граждан. Установил уголовную ответственность за антиправительственную пропаганду в армии, за восхваление террора. Смертная казнь применялась только к бомбометателям и убийцам. Защитные меры от гибели страны были именованы в образованном обществе столыпинским террором.
 В интервью французскому журналисту Гастону Дрю Столыпин определил свою позицию: «Да, я схватил революцию за глотку и кончу тем, что задушу её, если… сам останусь жив». Борьба действительно шла не на жизнь, а на смерть. Впоследствии столыпинские репрессии были крайне преувеличены – не только в советское время, но и демократической общественностью девяностых годов, хотя количество жертв военного положения при Столыпине не сравнимо с коммунистическим террором. Власть защищалась менее свирепо, чем действовали террористы: «Число смертных казней за 1906–1909 гг. составило 2825 человек. Число жертв террора было ещё больше, за три года было 26 628 покушений, 6091 убийство должностных и частных лиц, свыше 6000 раненых» (С. Рыбас).
Политическая воля Столыпина основывалась на православном патриотическом жизнечувствии. Он твёрдой рукой вёл к «восстановлению порядка и прочного правового уклада, соответствующего русскому национальному самосознанию» (П.А. Столыпин). Русский премьер-министр в своих реформах стремился пробудить рус-ский национальный дух, опираясь на «многовековую связь русского государства с православной Церковью. Приверженность к русским историческим началам – противовес беспочвенному социализму… Русское государство развивалось из собственных корней, и нельзя к нашему русскому стволу прикреплять чужестранный цветок… Наши реформы, чтобы быть жизненными, должны черпать силу в русских национальных началах – в развитии земщины и в развитии самоуправления. В создании на низах крепких людей земли, которые были бы связаны с государственной властью. Низов – более 100 миллионов, и в них вся сила страны… Народы иногда забывают о своих национальных задачах, но такие народы гибнут… Когда укрепится русское государственное самосознание… когда будут здоровы и крепки корни русского государства, – слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром» (П.А. Столыпин).
Столыпин сознавал роковой исторический выбор, перед которым встала Россия: «Правительство должно было или дать дорогу революции, забыв, что власть есть хранительница целостности русского народа, или – отстоять, что было ей ввере-но. Я заявляю, что скамьи правительства – это не скамьи подсудимых. За наши дей-ствия в эту историческую минуту мы дадим ответ перед историей, как и вы. Прави-тельство будет приветствовать всякое открытое разоблачение неустройств, зло-употреблений. Но если нападки рассчитаны вызвать у правительства паралич воли и сведены к “руки вверх!” – правительство с полным спокойствием и сознанием право-ты может ответить: “не запугаете!”… Надеюсь не на себя, а на собирательную силу духа, которая уже не раз шла из Москвы, спасая Россию… Противники государ-ственности хотят освободиться от исторического прошлого России. Нам предлага-ют среди других сильных и крепких народов превратить Россию в развалины – чтобы на этих развалинах строить неведомое нам отечество… Им нужны великие потря-сения, нам нужна великая Россия» (П.А. Столыпин).
Необходимая в годы кровавого разгула жёсткость государственного деятеля мо-тивировалась религиозно-патриотически. Столыпин давал достойный ответ на нападки в Государственной думе: «Мы слышали тут, что у правительства руки в крови, что для России стыд и позор – военно-полевые суды. Но государство, находясь в опасности, обязано принимать исключительные законы, чтоб оградить себя от распада. Этот принцип – в природе человека и в природе государства. Когда человек болен, его лечат ядом. Когда на вас нападает убийца, вы его убиваете. Когда госу-дарственный организм потрясен до корней, правительство может приостановить течение закона и все нормы права. Бывают роковые моменты в жизни государства, когда надлежит выбрать между целостью теорий и целостью отечества. Такие временные меры не могут стать постоянными. Но и кровавому бреду террора нельзя дать естественный ход, а противопоставить силу. Россия сумеет отличить кровь на руках палачей от крови на руках добросовестных хирургов. Страна ждёт не доказательства слабости, но доказательства веры в неё. Мы хотим и от вас услышать слово умиротворения кровавому безумию».
Борьба с революционным террором для Столыпина означала расчистку поля для оздоровительных реформ. «До сих пор почему-то: реформы – означали ослабление и даже гибель власти, а суровые меры порядка означали отказ от преобразований. Но Столыпин ясно видел совмещенье того и другого… Он видел путь и брался: даже из этого малоумного виттевского манифеста вывести Россию на твёрдую дорогу, спа-сти и ту неустойчивую конституцию, которую сляпали в метаньях… Он боролся с революцией как государственный человек, а не как глава полиции» (А.И. Солженицын). Столыпин был убежден, что «обращать всё творчество правительства на полицейские мероприятия – признание бессилия правящего слоя». Современный ученый Святослав Рыбас реалистически оценивает столыпинские методы борьбы с революцией: «Премьер стремился не только подавить революцию чисто полицейскими методами, а вообще убрать её с российской сцены путём реформ, которые разрешали бы революционную ситуацию эволюционным путём».
На чём основывался и куда стремился повести Россию царский премьер-министр? «Русское государство росло и развивалось из своих собственных русских корней, и вместе с ним видоизменялась и верховная царская власть… Манифестом 17 октября 1905 года с высоты престола было предуказано развитие чисто русского, отвечающего и народному духу, и историческим преданиям государственного уст-ройства… Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России… До моего губернаторства в Саратове я долго жил в За-падном крае. Там я имел возможность лично убедиться во всех преимуществах кре-стьянского хуторского хозяйства. Меня поражал самый вид этих свободных хлебо-пашцев, бодрых и уверенных в себе… Прежде всего, надлежит создать гражданина, крестьянина – собственника, мелкого землевладельца… сперва гражданина, а потом гражданственность, а у нас обыкновенно проповедуют наоборот… Пока крестьянин беден, пока он не обладает личной земельной собственностью, пока он находится на-сильно в тисках общины, он остаётся рабом, и никакой писаный закон не дает ему блага гражданской свободы… Нельзя укреплять больное тело, питая его вырезанными из него самого кусками мяса; надо создать прилив питательных соков к больному месту, и тогда весь организм осилит болезнь; все части государства должны прийти на помощь слабейшей – в этом оправдание государства как социального целого… Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей земной единицы. Вот тогда только писаная свобода претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма» (П.А. Столыпин).
Какие партийные «измы» и прожекты установления свобод могут сравниться с реальными проектами? Сочетание гражданских вольностей и чувства государствен-ности и патриотизма являет взыскуемую гармонию свободы и ответственности. Сто-лыпин-реформатор был оптимистом и верил в исторические возможности России, Столыпин-политик трезво оценивал ситуацию: «После горечи перенесённых испыта-ний Россия, естественно, не может не быть недовольной. Она недовольна не только правительством, но и Государственной думой и Государственным советом. Недо-вольна правыми партиями и левыми партиями. Недовольство это пройдет, когда выйдет из смутных очертаний, когда образуется и укрепится русское государствен-ное самосознание, когда Россия почувствует себя опять Россией» (П.А. Столыпин).
Ленин – открытый враг России – относился к реформам Столыпина с сатанин-ской злобой, ибо сознавал, насколько они опасны для революции: «После “решения” аграрного вопроса в столыпинском духе никакой иной революции, способной изменить серьёзно экономические условия жизни крестьянских масс, быть не может» (Ленин).
Эпохальные реформы Столыпина почти никто не поддерживал в обществе и в чиновничестве. Будучи убежденным монархистом, Столыпин считал необходимым развивать институты народного представительства и стремился привлечь к управле-нию государством умеренную часть оппозиции. В течение 1906–1907 годов он три раза предлагал А.И. Гучкову, Д.Н. Шипову, Н.Н. Львову, М.А. Маклакову,  М.В. Чел-нокову, П.Б. Струве, С.Н. Булгакову войти в правительство, но кадеты были озабочены сохранением собственной революционной репутации и отказывались разделить власть. «Он врезался неизъяснимо чужеродно: слишком националист для октябристов, да и слишком октябрист для националистов; реакционер для всех левых и почти кадет для истинно правых. Его меры были слишком реакционны для разрушительных и слишком разрушительны для реакционных» (А.И. Солженицын).
Не только либеральное общество, но и большинство крестьян в ответ на посте-пенные преобразования нетерпеливо требовало всей помещичьей земли – и даром. По-местное дворянство сопротивлялось развивающемуся капитализму, который вытеснял дворянский уклад. Промышленники требовали более радикальных действий прави-тельства. Были недовольны и правые, и левые, то есть большинство депутатов Госу-дарственной думы и членов Государственного совета. В оппозиции к премьер-министру была и семья государя. В ответе на огульную критику властителя дум Льва Толстого Столыпин так оценивал своё положение: «Я про себя скромного мнения. Ме-ня вынесла наверх волна событий – вероятно, на один миг! Я хочу всё же этот миг использовать по мере моих сил, пониманий и чувств на благо людей и моей родины, которую люблю, как любили её в старину. Как же я буду делать не то, что думаю и сознаю добром? А Вы мне пишете, что я иду по дороге злых дел, дурной славы и, глав-ное, греха. Поверьте, что, ощущая часто возможность близкой смерти, нельзя не за-думываться над этими вопросами, и путь мой кажется мне прямым путём». В оди-ноком стоянии за веру и Россию Столыпин пророчески провидел: «Мы строим леса для строительства, противники указывают на них как на безобразное здание и яро-стно рубят их основание. И леса эти неминуемо рухнут и, может быть, задавят нас под своими развалинами, – но пусть, пусть это случится тогда, когда уже будет вы-ступать в главных очертаниях здание обновленной свободной России!»
Революционеры не могли допустить процветания России, реформы были оборваны убийством (после девяти покушений) премьер-министра Петра Аркадьевича Столыпина. В правящем слое одержали верх консервативные силы, отсутствие государственной воли у которых предопределило крах Российской империи.

Таким образом, столетнее духовное разложение привело российское общество неподготовленным к историческим испытаниям начала ХХ века. Естественное разно-мыслие обратилось в смертельную борьбу идей, страна сорвалась в очередной раскол: взаимное отчуждение общества и власти, общества и народа, затем – власти и народа. Левым радикалам противостояли крайне правые. Государственная власть не смогла обрести общественной опоры. Русская левая интенсивно разрушала Россию, русская правая отвечала судорожными попытками реакции, усугублявшими разрушение. Про-грессивный центр был во власти социальной маниловщины. «То, что интеллиген-ция говорила простому народу, будило в нём не совесть, а бессовестность; не пат-риотическое единение, а дух раздора; не правосознание, а дух произвола; не чувство долга, а чувство жадности. И могло ли быть иначе, когда у интеллигенции не было религиозного восприятия Родины, не было национальной идеи, не было государст-венного смысла и воли» (И.А. Ильин). Интеллигенция сеяла и взращивала то, что про-росло в большевизме. «Буря, пусть сильнее грянет буря!» – заклинал пролетарский писатель Максим Горький. И изысканный Александр Блок вторил призывами «слу-шать музыку революции». Попытка возрождения исторического национального само-сознания, предпринятая авторами «Вех», была отвергнута со всех сторон. Путь цар-ский, без крайностей, с просветленным и созидательным патриотизмом, путь, органичный для России, был затоптан радикалами и утопистами всех мастей. Как писал Иван Солоневич, «коммунистическая революция в России является логическим результатом оторванности интеллигенции от народа, неумения интеллигенции найти с ним общий язык и общие интересы, нежелания интеллигенции рассматривать самое себя как слой, подчинённый основным линиям развития русской истории, а не как кооператив изобретателей, наперебой предлагающих русскому народу украденные у нерусской философии патенты полного переустройства и перевоспитания тысячелетней государственности».
тоже были заражены модными формами идеомании или проявляли слепой эгоистиче-ский консерватизм.


Идейное помутнение в той или иной степени поражало все сословия в России. Одних оно превратило в маньяков революционных потрясений, других лишило воли к сопротивлению и способности реалистично мыслить, третьих направило на поиски исторических миражей. Правящие сословия – аристократия, дворянство, бюрократия – тоже были заражены модными формами идеомании или проявляли слепой эгоистиче-ский консерватизм. Витте описывал нравы придворного окружения: «сплетение тру-сости, слепости, коварства и глупости». Да и о самой монархии писал человек, кото-рый долгие годы служил ей: «Когда громкие фразы, честность и благородство суще-ствуют только напоказ, так сказать, для царских выходов и приемов, а внутри души лежит мелкое коварство, ребяческая хитрость, пугливая лживость, а в верхнем этаже не буря, даже не ветер, а сквозные ветерочки, которые обыкновенно в хоро-ших домах плотно припираются, то, конечно, кроме развала ожидать нельзя от не-ограниченного самодержавного правления» (С.Ю. Витте).
Монархия не избежала общего духовного разложения, которое радикально уси-ливает обыкновенные недостатки и пороки власти. Слабохарактерность и безволие императора превращались в ведущий политико-бюрократический принцип. Витте приводит характерный случай: государь спросил мнение обер-прокурора Синода Константина Победоносцева о Плеве и Сипягине, на что Победоносцев ответил, что Плеве – подлец, а Сипягин – дурак. Царь сказал Витте, что он согласен с Победоносцевым, после чего Сипягин был назначен министром внутренних дел. Во многом монархическое правление переставало быть таковым. Ещё в 1900 году князь Павел Трубецкой писал: «Существует самодержавие полиции, генерал-губернаторов и министров. Самодержавия царя в России не существует, так как ему известно только то, что доходит до него сквозь сложную систему “фильтров”, и, таким об-разом, царь-самодержец из-за незнания подлинного положения в своей стране ограничен в реальном осуществлении своей власти».
Так С.Ю. Витте характеризовал правых, которые должны были быть опорой тро-ну: «Они ни по приёмам своим, ни по лозунгам (цель оправдывает средства) не отли-чаются от крайних революционеров слева, они отличаются от них только тем, что революционеры слева – люди, сбившиеся с пути, но принципиально большей частью люди честные, истинные герои, за ложные идеи жертвующие всем и своей жизнью, а черносотенцы преследуют в громадном большинстве случаев цели эгоистические, са-мые низкие, цели желудочные и карманные. Это типы лабазников и убийц из-за угла. Они готовы совершать убийства так же как и революционные левые, но последние большей частью сами идут на этот своего рода спорт, а черносотенцы нанимают убийц; их армия – это хулиганы самого низкого разряда».
В низовых сословиях было слабым чувство государственной солидарности, в крестьянстве накапливалась озлобленность. Городской пролетариат – молодой соци-альный слой, потерявший крестьянские корни и не обретший нового жизненного уклада, оказался беззащитным перед апологией беспочвенности и безукладья. Властителями умов целенаправленно разлагалось мировоззрение крестьянства. В 1913 году журнал «Нива» писал о последствиях разрушения традиционных жизненных устоев: «Несомненно, во всероссийском разливе хулиганства, быстро затопляющего мутными, грязными волнами и наши столицы, и тихие деревни, приходится видеть начало какого-то болезненного перерождения русской народной души, глубокий разрушительный процесс, охватывающий всю национальную психику. Великий полуторастамиллионный народ, живший целые столетия определённым строем религиозно-политических понятий и верований, как бы усомнился в своих богах, изверился в своих верованиях и остался без всякого духовного устоя, без всякой нравственной опоры. Прежние морально-религиозные устои, на которых держалась и личная, и гражданская жизнь, чем-то подорваны… Широкий и бурный разлив хулиганства служит внешним показателем внутреннего кризиса народной души».
Два века – со времен Петра I – рабства и муштры, насаждения стандартов чуждой культуры приучили низовые сословия смотреть на образованные и господствующие слои как на иноземных завоевателей и более того: «Между нами и нашим народом – иная рознь. Мы для него – не грабители, как свой брат деревенский кулак; мы для него – даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличие, но не чувствует в нас человеческой души, и потому он ненавидит нас страстно, вероятно, с бессознательным мистическим ужасом, тем глубже ненавидит, что мы свои. Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом – бояться мы его должны пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами ещё ограждает нас от ярости народной» (М.О. Гершензон). Разложение духовных устоев и растущая пропасть между сословиями подготавливали атмосферу революции и гражданской войны. «Так заканчивался двухсотлетний отечественный процесс, по которому всю Россию начал выражать город, насильственно построенный петровской палкой и итальянскими архитекторами на северных болотах» (А.И. Солженицын).

Роковую роль в грядущей катастрофе сыграли Русско-японская война и война с Германией, основной причиной которых было не столкновение жизненных интересов государств и даже не борьба эгоистических интересов высших сословий. Идеологиче-ская зашоренность правящего класса страны, не позволявшая адекватно осознавать реальную геополитическую ситуацию и эффективно реагировать на исторические вы-зовы, ввергала страну в утопические авантюры. Экспансия России в Маньчжурии и нацеленность на Корею не соответствовали жизненным интересам страны, но были выгодны узкой, влиятельной при дворе политико-экономической группе. Сыграли роковую роль и распространённые в правящем слое идейные мании и геополитические утопии. Министр внутренних дел Плеве убеждал государя, что внутреннее положение в стране может поправить «маленькая победоносная война». Наместник на Дальнем Востоке генерал-адъютант Алексеев: «Корейскому полуострову суждено со временем стать достоянием России… Туда нас толкают те же неудержимые стихийные силы, которые постепенно расширяли пределы России от Урала до берегов Восточного Океана, заставляя нас мало-помалу распространять наши владения или наш протекторат на всю Среднюю Азию и наконец толкнули нас в Маньжурию… Вооружённое столкновение с Японией… хотя и будет великим бедствием для России, должно быть признано неизбежным. Можно отдалить его, но не устранить. Оно логически вытекает из несовместимости тех великих исторических задач, которые принадлежат России на берегах Тихого океана, с честолюбием Японии».
Идейная мания принуждает квалифицировать как честолюбие опасения Японии о захвате близких к ней территорий, обрекает страну на великие бедствия ради мифических великих исторических задач. Увеличение территории страны не всегда выгодно народу – государствообразователю и государству в целом, поэтому Александр I уступил США Русскую Калифорнию, а Александр II – Аляску. Александр III говорил, что не отдаст ни одного русского солдата за Константинополь. Участие России в разделении территорий Китая приговаривало её к столкновению с быстро растущим дальневосточным соперником – Японией, а также обостряло отношения с мировыми державами – США, Англией, Германией. Николай II не заимствовал миротворческий курс своего отца и не внял благоразумным голосам в российской элите, которые призывали к мирному согласованию геополитических интересов с Японией. Более того, русский император поддался наущениям своего кузена, германского императора Вильгельма II, который стремился отвлечь внимание России от европейских проблем и перенацелить её на борьбу с «жёлтой опасностью».
Антон Деникин, участвовавший в Русско-японской войне, так характеризовал российскую дальневосточную политику: «Россия, недавно только вступавшаяся за неприкосновенность “дружественного” Китая, теперь сама завладела Квантунским полуостровом, обратив Порт-Артур в крепость. Акт этот не имеет оправдания. Такое выдвижение России вызвало целую бурю в Японии и неудовольствие Англии и Америки, боявшихся потерять маньчжурский рынок. Китай, не выступая активно, занял враждебное положение в отношении России». Захват Россией Квантунской области и Порт-Артура («Небывалое коварство… Сказочная для конца XIX в. авантюра в Корее» – С.Ю. Витте) не мог не привести к войне с отмобилизованной Японией. Россия оказалась неподготовленной к ненужной для неё войне, вызвала противостояние крупных держав и с огромными жертвами проиграла её, что резко обострило внутриполитическую ситуацию и привело к Первой русской революции.
Бессмысленная, кровопролитная война обернулась усугублением всех проблем России. Война, «начатая без ясной причины, чужая, далекая и позорно-неудачная, на-столько чужая и настолько позорная, что оскорбления от неё уже перешли меру, стало даже приятно позориться и дальше и ждать поражений, чтобы в них крахну-ло самодержавие и должно было бы пойти на внутренние уступки. В эти месяцы ро-дилось слово “режим” вместо “государственный строй”, как нечто сплетенное из палачей, карьеристов и воров… В обществе не было никакого страха перед властью (да теперь-то хорошо видно, что и нечего было им бояться), на улицах произносились публичные речи против правительства и считалось, что террористы – творят на-родное дело» (А.И. Солженицын). Значительная часть русского общества сочувствова-ла в этой войне противнику. Во время войны и после неё резко усилились сепаратист-ские настроения в национальных окраинах России. В итоге войны Россия выпадает из мировой хозяйственной системы. Война продемонстрировала внутреннюю и внешнюю слабость России.
В итоге, «к концу сентября 1905 г. революция уже совсем, если можно так выра-зиться, вошла в свои права – права захватные. Она произошла оттого, что прави-тельство долгое время игнорировало потребности населения, а затем, когда увидело, что смута выходит из своих щелей наружу, вздумало усилить свой престиж и свою силу “маленькой победоносной войной” (выражение Плеве). Таким образом, прави-тельство втянуло Россию в ужасную, самую большую, которую она когда-либо вела, войну. Война оказалась для России позорной во всех отношениях, и режим, под кото-рым жила Россия, оказался совсем несостоятельным – гнилым. Все смутились и за-тем – добрая половина русских людей спятила с ума» (С.Ю. Витте). Это писал не ре-волюционный публицист, а руководитель русского правительства.

По итогам Русско-японской войны напрашивался союз России с поддержавшей её Германией против Англии, которая была союзницей Японии. Но это означало бы конфронтацию с Францией, которая недальновидной политикой была превращена в главного кредитора России. Перед войной с Германией лидер партии октябристов А.И. Гучков писал о трагических последствиях безумных решений власти: «Общественные симпатии и доверие, бережно накопленные вокруг власти во времена Столыпина, вмиг отхлынули от неё. Власть не способна внушить даже и страха. Даже то злое, что она творит, – часто без разума, рефлекторными движениями. Правительственный курс ведёт нас к неизбежной тяжёлой катастрофе. Но ошибутся те, кто рассчитывает, что на развалинах повергнутого строя воцарится порядок. В тех стихиях я не вижу устойчивых элементов. Не рискуем ли мы попасть в полосу длительной анархии, распада государства? Не переживём ли мы опять Смутное время, но в более опасной внешней обстановке?»
П.А. Столыпин как никто понимал необходимость мира для России. Весной 1909 года, после неожиданной для российского министерства иностранных дел аннексии Австро-Венгрией территории Боснии и Герцеговины, Столыпин удержал Россию от ввязывания в гибельную войну: «Пока я у власти, я сделаю всё, что  в силах человеческих, чтобы не допустить Россию до войны, пока не осуществлена целиком программа, дающая ей внутреннее оздоровление». И здесь он выступал наперекор действиям тупоголовых «патриотов».
В отношениях с Германией было проигнорировано завещание П.А. Столыпина о том, что Россия не нуждается в расширении территорий, ей необходимо привести в порядок государственное управление и повышать благосостояние населения, для чего необходим длительный международный мир. В начале XX века у России не было столкновений геополитических интересов с Германией, в которой правил родственный императорский дом. Однако мощные мировые силы, заинтересованные в крушении процветающей России, толкали её к войне. Внутри страны ложно понимаемые союзнические обязательства и утопические мессианские настроения (панславизм, «освобождение» Царьграда, выход к Босфору ) в обществе и правящей элите складывались в атмосферу экзальтированного лжепатриотизма и германофобии, в ней заглушались здравые голоса. И правящий слой, и оппозиция грезили: «Константинополь и достаточная часть примыкающих берегов, Hinterland… Ключи от Босфора и Дарданелл, Олегов щит на вратах Царьграда – вот заветные мечты русского народа во все времена его бытия» (П.Н. Милюков).
«“Победить всего Исмаила и овладеть Седьмихолмым”  – это и стало для рус-ской истории “манией, подобной той, что владела католиками во время крестовых походов на Иерусалим”. Вопреки тому, что сама география континента открывала для России естественную область расширения – от европейских Вислы и Дуная до Ти-хого океана и от Северного Ледовитого океана до Индийского – при том, что Среди-земноморье – зона Атлантики и атлантической цивилизации. Иной, чужой и чуждой» (В.И. Карпец).
За полгода до начала войны бывший министр внутренних дел Пётр Дурново в записке императору предсказывал неизбежные бедствия в случае войны с Германией: «Главная тяжесть войны выпадет на нашу долю. Роль тарана, пробивающего толщу немецкой обороны, достанется нам… Война для нас чревата огромными трудностя-ми и не может оказаться триумфальным вхождением в Берлин. Неизбежны и воен-ные неудачи… те или иные недочёты в нашем снабжении… При исключительной нервности нашего общества этим обстоятельствам будет придано преувеличенное значение… Начнётся с того, что все неудачи будут приписываться правительству. В законодательных учреждениях начнётся яростная кампания против него… В стране начнутся революционные выступления… Армия, лишившаяся наиболее надёжного кадрового состава, охваченная, в большей части стихийно, общим крестьянским стремлением к земле, окажется слишком деморализованной, чтобы послужить оп-лотом законности и порядка… Россия будет ввергнута в беспросветную анархию, ис-ход которой не поддаётся предвидению». Министр взывал к Николаю II: «Государь! Единственным призом в этой войне может быть Галиция… только безумец может хотеть присоединить Галицию. Кто присоединит Галицию, потеряет империю» (П.Н. Дурново). (До сего дня Галиция является источником геополитической угрозы для России.) Духовное помутнение не позволило власти осознать национальные инте-ресы, а обществу проявить подлинный патриотизм.
Иллюзия национального единства быстро развеялась, трагические тяготы войны усугубили раскол, взнуздали мании и паранойи в обществе: «Так далеко вклинились между российским обществом и российской властью – раздор, недоверие, подозрение, хитрость, в таком взаимном разладе они вступили в войну, что даже оба теперь, желая победы, подозревали другого в пораженчестве» (А.И. Солженицын). Общество наполнялось демонией разрушения, а власть теряла волю к защите государственных интересов: «Власть, как будто признавая худшее, что о ней думали, безропотно от-давала новые и новые поля деятельности в воюющей стране – самозваным комите-там, не подчиняя их никакому единому руководству. Общественные организации на-стаивали на своём бескорыстии и своей талантливости – и не было голоса, кто по-смел бы усумниться… Всё перемешалось: члены этих комитетов получили свободный доступ в военное министерство, в отделы заказов и заготовок, от них не стало там секретов, и всё распределение заказов между заводами стало зависеть теперь от них, возбуждая к ним заискивание производителей, а их патриотическое посредничество оплачивая за казённый же счёт процентом от многомиллионных военных заказов, – для воюющей страны достаточно безумная обстановка» (А.И. Солженицын). Уступая общественному давлению, правительство разрешает учредить особые сове-щания, которые претендуют на руководство военным снабжением и которые легализовали самоорганизацию и разрушительную деятельность революционных сил: «Земский и Городской союзы являются колоссальной правительственной ошибкой. Нельзя было допускать подобные организации без устава и определения границ их деятельности. Их личные состав и конструкции не предусмотрены законом и правительству не известны. В действительности они являются средоточием укло-няющихся от фронта, оппозиционных элементов и разных господ с политическим прошлым. Эти союзы произвели фактическое, захватное расширение полномочий и задач» (А.Г. Щербатов).
Шизофренический раскол в национальном сознании сказывался во всём и во всех слоях общества, этот «субъективный» фактор был основной причиной разруше-ния жизненного уклада. Обильные материалы, свидетельствующие о духовном раз-ложении в стране, приводит А.И. Солженицын в романе «Красное колесо». Командо-вание армии действовало как единственная властная инстанция в стране, порождая новые катастрофические проблемы. Фронт перемалывал лучшую часть народа, а в ар-мию сверх необходимого призываются миллионы запасников, которые оказываются брошенными на произвол между фронтом и тылом. «Обилие бездельников в серых шинелях, разгуливающих по городам, сёлам, железным дорогам и по всему лицу земли русской… Зачем изымать из населения последнюю рабочую силу, когда стоит только прибрать к рукам и рассадить по окопам всю эту толпу гуляк?» (А.В. Кривошеин). «В Москве – 30 тысяч выздоравливающих солдат, это буйная вольница, не при-знающая дисциплины, скандалящая, отбивающая арестованных в стычках с городовыми. В случае беспорядков вся эта орда станет на сторону толпы» (А.Г. Щербатов). Бездумно брошенные в столицы десятки тысяч запасных и выздоравливающих солдат сыграют разрушительную роль в семнадцатом году. Армейское командование инициирует массовое беженство гражданского населения из оставляемых областей вглубь России: «Из всех тяжких последствий войны – это самое неожиданное, грозное и непоправимое. И что ужаснее всего – оно не вызвано действительной необходимостью или народным порывом, а придумано мудрыми стратегами для устрашения неприятеля. По всей России расходятся проклятия, бо-лезни, горе и бедность. Голодные и оборванные повсюду вселяют панику. Идут они сплошной стеною, топчут хлеба, портят луга, леса, за ними остаётся чуть ли не пустыня. Даже глубокий тыл нашей армии лишён последних запасов. Я думаю, немцы не без удовольствия наблюдают результаты и освобождаются от забот о населении. Устраиваемое Ставкою второе великое переселение народов влечёт Россию к революции и к гибели» (А.В. Кривошеин).
Военные власти брали под свой контроль гражданские сферы и области тыла, что дезорганизовывало управление. Поблизости к фронту в действиях военного руководства тоже проявлялась какая-то маниакальность: «У населения отбирали запасы, расплачиваясь какими-то бонами. Штабы отступали как в безумии – не во временный отход, но так разоряя местность – сжигая посевы, постройки, убивая скот, угрожая оружием землевладельцам, – как будто никогда не надеясь вернуться. От генеральских распоряжений отступающие войска провожались проклятиями… А Ставка уже проектировала отодвинуть границы театра войны – границу своей сумбурной власти и правительственного безвластия – ещё вглубь страны, до линии Тверь – Тула» (А.И. Солженицын). Опять же, трезвые голоса протеста игнорируются: «Невозможно отдать центральные губернии на растерзание орде тыловых героев. Упразднение нормальной власти – на руку революции» (А.Г. Щербатов). Естественно, такого рода безумные действия властей усугубляют общее помрачение: «Людей охватывает какой-то массовый психоз, затмение всех чувств и разума» (А.В. Кривошеин).
Неуклюжие попытки командования свалить вину за военные неудачи и гранди-озное отступление лета 1915 года на евреев приводят к ожесточённой реакции Запада и к отказу западных банков в необходимых финансовых кредитах. Роковое решение Николая II об отстранении великого князя Николая Николаевича и принятии на себя поста верховного главнокомандующего во многом мотивировано стремлением импе-ратора укрыться от невыносимого бремени верховной власти в понятной ему и род-ной для него армии: «Вот, он отодвинулся ото всех бурь и питается показными теле-граммами. Ушёл от центра власти и центра борьбы, и как это может сказаться на судьбе России? Разве на нём держалась Ставка? Разве без него мог функционировать правительственный Петроград?» (А.И. Солженицын). Правительство лишается его поддержки и защиты от разъярённого общества, бросается на произвол придворных интриг – от императрицы до Распутина. Но более всего «абсолютно неподходящий момент… Ставятся ребром судьбы России и всего мира… Ставится вопрос о судьбе династии, о самом троне, наносится удар монархической идее, в которой вся сила и будущность России! Народ ещё с Ходынки и японской кампании считает государя не-счастливым, незадачливым. Напротив, великий князь – это лозунг, вокруг которого объединяются великие надежды» (А.В. Кривошеин).
Те, кого заботили судьбы страны, были единодушны: «Я жду от перемены Вер-ховного Главнокомандования грозных последствий. Смена великого князя и вступле-ние Государя императора явится уже не искрой, а целой свечою, брошенной в порохо-вой погреб. Революционная агитация работает не покладая рук, стараясь всячески подорвать остатки веры в коренные русские устои. И вдруг громом прокатится весть об устранении единственного лица, с которым связаны чаяния победы. О царе с первых дней царствования сложилось в народе убеждение, что его преследуют несча-стья во всех начинаниях» (А.Д. Самарин). Даже лидер оппозиционной Думы взывает: «Государь! Вы являетесь символом и знаменем – и не имеете права допустить, чтобы на это священное знамя могла пасть какая-либо тень. Вы должны быть вне и выше органов власти, на обязанности которых лежит непосредственное отражение врага. Неужели вы добровольно отдадите вашу неприкосновенную особу на суд народа, – а это есть гибель России. Вы решаетесь сместить Верховного Главнокомандующего, в которого безгранично ещё верит русский народ. Народ не иначе объяснит ваш шаг, как внушённый окружающими вас немцами. В понятии народном явится сознание безнадёжности положения и наступившего хаоса в управлении. Армия упадёт духом, а внутри страны неизбежно вспыхнет революция и анархия, которые сметут всё, что  стоит на их пути» (М.В. Родзянко). Практически все видели, что грядёт револю-ционная катастрофа, многие указывали на способы противодействия ей. Но какая-то роковая безысходность покрыла Россию: если к кому-нибудь возвращалось здраво-мыслие, то их голоса тонули в вакханалии безрассудства.
С уходом в Ставку Николай II оградился от ненавистного для него общества. У него были основания не любить лидеров зарвавшейся общественности и не доверять им, но бремя ответственности верховной власти требует возвыситься над личными неприятиями и поддержать любую возможность единения общества и власти в грозный момент: «Но – когда-то и к чему-то же надо было склонять самодержцу ухо, хотя бы в четверть наклона. Можно было представить, что в этой огромной стране есть думающие люди и кроме придворного окружения, что Россия более раз-номысленна, чем только гвардия и Царское Село? Эти беспокойные подданные рвались к стопам монарха не с кликами низвержения или военного поражения, но – войны до победного конца. Просила общественность – политических уступок, но можно было отпустить хоть царской ласки, хороших слов. Выйти и покивать светлыми очами. Всё это было у них неискренне? Ну что ж, на то ремесло правления. Нельзя отсекать пути доверия с обществом – все до последнего… всё же – смертельная рознь власти с обществом была болезнь России, и с этой болезнью нельзя было шагать гордо победно до конца. Любя Россию, надо было мириться с нею со всей и с каждой. И ещё не упущено было помириться. Но за десятками нерастворных дубовых дверей неуверенно затаился царь. Пребывающему долго в силе бывает опрометчиво незаметен приход слабости, даже и несколько их – включая последний… Но ещё со смертью Александра III умерла энергия династии и её способность говорить открытым, полным голосом» (А.И. Солженицын). Робость, подозрительность, безволие Николая II были усилены, а достоинства ослаблены атмосферой духовного разложения, проникающей через сословные перегородки и дубовые двери. В обществе были искренние монархисты, которые могли послужить опорой трону, но они подвергались шельмованию и оказались без поддержки верховной власти. «Им тяжко оттого, что они верны династии, которая потеряла верность сама себе, когда самодержец как бы околдован внутренним бессилием, им тяжко оттого, что они должны подпирать столп, который сам заколебался. Но – какой же путь показать, когда шатаются колонны принципов и качается свод династии? Самодержавие – без самодержца!.. Правые – рассеяны, растеряны, обессилены. Если уж и верные люди не нужны Государю?.. Если сама Верховная власть забыла о правых и покинула их?» (А.И. Солженицын).
Трихины, носящиеся в воздухе (выражение Ф.М. Достоевского), многих лишали разума, у способных сознавать происходящее поражали волю. «Перед громким само-уверенным голосом образованного общества лишь редкое стойкое правительство смеет упереться, подумать, решить самостоятельно. А русское правительство под укорами и настояниями общественности то уступало, то колебалось, то забирало уступки назад. Его воля была размыта, текла такой же жижей, как русские осенние грунтовые дороги» (А.И. Солженицын). Правительство было неспособно на волевые действия, если на что-то решалось – не получало поддержки у безвольной верховной власти: «Правительством овладела и высшая нервность, и чувство бессилия. Мини-стры горячо и подолгу обсуждали все проблемы, и обрывали обсуждения, и не реша-лись постановить, и сами всё более видели, что от их обсуждений ничего не зависит. У них не было мер и методов воздействия, и даже при крайнем возмущении они не на-ходили, как заставить, а только – поговорить, предупредить, внушить. Они ни в чём не проявляли решительности, категорического мнения, противостояния. Не только отобрана была от них четвёртая часть страны в управление генералов, но и в ос-тальной её части они не имели ни в ком опоры, ощущали себя как бы висящими в воз-духе. По рождению правительства и подчинению его естественная поддержка могла быть от монарха – но тот почти не ставил их ни во что, устранился от них и не прислушивался к их мнениям. Земский и Городской Союзы распоряжались по всей стране, не спрашивая правительства. Дума и общество всё ярее действовали захват-но, игнорировали правительство начисто – а в законодательной деятельности Дума только тормозила всё, так что ни одного серьёзного закона уже нельзя было провес-ти, тем более спешного» (А.И. Солженицын). По меткому выражению И.Г. Щеглови-това, «паралитики власти что-то слабо боролись с эпилептиками революции».
Воюющие «демократические» страны приостановили полноценную парламент-скую деятельность (функционировали только комиссии законодательных палат), а в монархической России с думских трибун во время кровопролитной войны впрямую призывали смести правительство: «Та катастрофа, которая совершается, может быть предотвращена только немедленной сменой исполнительной власти… Мы должны сказать тем, кто сейчас не по праву держит в своих руках флаг: Уйдите, вы губите страну! А мы хотим её спасти. Дайте нам управлять страной, иначе она по-гибнет!» (А.Ф. Керенский). (Известно, как вскоре распорядятся властью спасители страны.) «Можно представить, что в западных парламентах и самая крайняя оппо-зиция всё-таки чувствует на себе тяготение государственного и национального дол-га: участвовать в чём-то же и конструктивном, искать какие-то пути государст-венного устроения даже и при неприятном для себя правительстве. Но российские социал-демократы, трудовики, да и многие кадеты, совершенно свободны от созна-ния, что государство есть организм с повседневным сложным существованием, и как ни меняй политическую систему, а день ото дня живущему в государстве народу всё же требуется естественно существовать. Все они, и чем левее – тем едче, посвяща-ют себя только поношению этого государства и этого правительства» (А.И. Солже-ницын).
Страна вела смертельную войну, народ нёс миллионные потери, власть, худо-бедно, решала насущные проблемы, но общество в столицах будто на другой планете: «Множество красиво одетого и явно праздного народа, не с фронта, отдыхающего – но свободно веселящегося. Переполненные кафе, театральные афиши – все о сомни-тельных “пикантных фарсах” заливистые светы кинематографов… – какой нездоро-вый блеск, и какая поспешная нервность лихачей – и всё это одновременно с нашими сырыми тёмными окопами? Слишком много увеселений в городе, неприятно. Танцуют на могилах» (А.И. Солженицын).
Нарастающий раскол и хаос создавали оптимальные условия для разрушитель-ной деятельности радикального крыла идеомании. В воюющих «демократических» странах печать была под контролем властей. В России же во время войны отсутствовала гражданская цензура, военная действовала только на театре военных действий и ограничивалась узкой «профессиональной» тематикой – запрещала материалы, которые могли служить осведомлению противника. Правительственные чиновники в большинстве своём адекватно оценивали ситуацию, но бессильны что-то изменить: «Наши союзники – в ужасе от разнузданности, какая царит в русской печати» (С.Д. Сазонов). «Наши газеты совсем взбесились. Всё направлено к колебанию авторитета правительственной власти. Это не свобода слова, а чёрт знает что такое. Даже в 1905-м они себе не позволяли таких безобразных выходок. Его Величество указал тогда, что в революционное время нельзя к злоупотреблениям печати руководствоваться только законом, допускать безнаказанное вливание в народ отравы. Военные цензоры не могут оставаться равнодушны к газетам, если те создают смуту» (И.Л. Горемыкин).
Слова премьер-министра не возымели никаких последствий, пресса превращает-ся в эффективный канал вливания в народ отравы: «Наша печать переходит все границы даже простых приличий. Масса статей совершенно недопустимого содер-жания и тона. До сих пор только московские газеты, но за последние дни и петро-градские будто с цепи сорвались. Сплошная брань, возбуждение общественного мне-ния против власти, распускание сенсационных ложных известий. Страну революцио-низируют на глазах у всех – и никто не хочет вмешаться… Распространение револю-ционных настроений полезнее врагу всяких других прегрешений печати» (А.В. Криво-шеин).
Ни правящий слой, ни власть не были способны идейно противостоять целена-правленной революционной пропаганде, ибо сами были подвержены либеральным формам идеомании. «На революционную агитацию десятилетиями смотрело прави-тельство Николая II как на неизбежно текущее, необоримое, да уже и привычное зло. Никогда в эти десятилетия правительство не задалось создать свою противополож-ную агитацию в народе, разъяснение и внедрение сильных мыслей в защиту строя. Да не только рабочим, да не только скученным тёмным солдатам – крестьянам прави-тельство, через никогда не созданный пропагандный аппарат, никогда не пыта-лось ничего разъяснить, – но даже весь офицерский корпус зачем-то оберегало дев-ственно-невежественным в государственном мышлении. Вопреки шумным обвинени-ям либеральной общественности правительство крайне вяло поддерживало и правые организации, и правые газеты, – и такие рыцари монархии, как Лев Тихомиров, захи-ревали в безвестности и бессилии. И не вырастали другие» (А.И. Солженицын).
Невиданная в мировой истории по масштабам и жертвам война сама по себе не могла не обострить все проблемы огромной страны, находившейся на переходе к но-вому жизненному укладу. Впервые в истории были вооружены многие миллионы жи-телей, впервые столь масштабная война шла столь долго и обрекала миллионы людей на кошмар и разложение невыносимых условий фронтов. Ко всему этому добавлялось целенаправленное духовное разложение, внедряемое образованными слоями. Война была проиграна задолго до её окончания, несмотря на огромные ресурсы России, ибо в душах людей рухнули основополагающие духовные устои: «Вся эта длинная цепь отдельных гибельных действий, из которых слагалось постепенное, быстро на-растающее крушение русской государственности, несостоятельность большинства правителей, неуклонность порядка, в котором лучшие люди вытеснялись всё худшими, и роковая слепота общественного мнения, всё время поддерживающего худшее про-тив лучшего, – всё это лишь внешние симптомы более общей, более глубоко коренив-шейся болезни национального организма» (С.Л. Франк).
Так духи злобы разрушали традиционные формы жизни, органичный уклад души и быта, разлагали религиозное и нравственное сознание, чувство гражданского долга и ответственности, парализовали возможное сопротивление. Сознание общества пленяли болотные огни: духи позитивизма и рационализма, атеизма и материализма, коммунизма и социализма. «Революционный социализм, в своей чистой, ничем не смягчённой и не нейтрализованной эссенции, оказался для нас ядом, который, будучи впитан народным организмом, не способен выделить из себя соответствующих противоядий и привел к смертельному заболеванию, к гангренозному разложению мозга и сердца русского государства… Разрушительность социализма в последнем счёте обусловлена его материализмом – отрицанием в нём единственных подлинно зиждительных и объединяющих сил общественности – именно органических внут-ренне духовных сил общественного бытия. Интернационализм – отрицание и осмеяние организующей духовной силы национальности и национальной государствен-ности, отрицание самой идеи права как начала сверхклассовой и сверхиндивидуальной справедливости и объективности в общественных отношениях, непонимание зависимости материального и морального прогресса от внутренней духовной годности человека, от его культурной воспитанности в личной и общественной жизни, механический и атомистический взгляд на общество как на арену чисто внешнего столкновения разъединяющих, эгоистических сил – таковы главные из отрицательных и разлагающих мотивов этого материализма» (С.Л. Франк).


Церковь в начале века

К роковым испытаниям начала ХХ века Русская Православная Церковь подошла ослабленной расколом XVII века, революцией Петра I и секуляризацией последующих правлений. До Петра I духовенство и учёное монашество были носителями национального самосознания, с XVIII века духовенство превращается в униженное и обездоленное сословие, внутрицерковная жизнь коснеет в формах иосифлянского внешнего обрядового благочестия. Церковь переставала быть авторитетной в глазах власти, ослаблялось духоводительское влияние Церкви на народ и власть. В результате начиная с XIX века русское Православие не смогло противостоять нашествию богоборческих идеологий. Метапричиной российской катастрофы было ослабление духовной силы народа перед лицом смертельной опасности.
А.И. Солженицын так описывал духовное состояние церковного народа в начале ХХ века: «Стоит всем видимая могучая православная держава, со стороны – поражает крепостью. И храмы наполнены по праздникам, и гремят дьяконские басы, и небесно возносятся хоры. А прежней крепости – не стало. Светильник всё клонится и пригасает, а жизнь верующих вялеет. И православные люди сами не заметили, как стали разъединяться. Большинство ходит по воскресеньям отстоять литургию, по-ставить свечку, положить мелочи на поднос, дважды в год принять елей на лоб, один раз поговеть, причаститься – и с Богом в расчёте. Иерархи существуют в недоступ-ной отдельной замкнутости, а в ещё большей незримой отделённости – почти неве-щественный Синод. Каждый день во всех церквах России о нём молятся, и не по разу, – но для народной массы он – лишь какое-то смутное неизвестное начальство. Да и какой образованный человек узрел его вживе, Синод? В крайнем случае, только свет-ских синодских чиновников. А высокие праведники одиночными порывами идут вер-нуться к пустыням, скитам и старчеству, ожидая когда-нибудь поворота и общест-ва за собой. Но – не их замечая, нетерпеливые и праздные экзальтированно ищут уг-лубить свои ощущения, с ненасытностью знамений, чудес, откровений, пророчеств, а без этого им вера не в веру. И как ещё никогда, роятся и множатся секты, уводя от православия уже не сотни, а тысячи. А учёные богословы замкнуты в своих отдель-ных школах. А грамотеи – энтузиасты разных сословий собираются отдельными тесными кружками в низких деревянных домиках слобод и провинциальных городков, неведомые далее пяти-семи людей и двух уличных кварталов. А в деревне? Среди сель-ского духовенства есть святые, а есть опустившиеся. И вековая его необеспечен-ность и зависимость от торговли таинствами – не помогает держаться его авто-ритету. А тем временем подросло молодое деревенское поколение – жестокие без-божные озорники, а особенно когда отдаются водке. Старый, даже простодушный, мат приобрёл богохульные формы, – это уже грозные языки из земли! Но гармония, со столетиями уже как бы наследная, – выжила и сквозь Раскол, и сквозь распоряди-тельные десятилетия Петра и Екатерины, – отхлынула от верхов, покинула верхние ветви на засыхание, а сама молчаливо вобралась в ствол и корни, в крестьянское и мещанское несведущее простодушие, наполняющее храмы. Они ошибочны даже в сло-вах молитв (но их пониманию помогает церковный напев), только знают верно, когда креститься, кланяться и прикладываться. И в избе на глухой мещерской стороне за Окою дремучий старик, по воскресеньям читающий Евандиль своим внукам, искажая каждое четвертое слово, не доникая и сам в тяжёлый славянский смысл, уверенный, однако, что само только это чтение праздничное унимает беса в каждом и насылает на души здравие, – по сути и прав». Последнее прибежище православного жизнечувствия – в низовых сословиях народа – всячески протравливается интеллигентским атеистическим «просвещением». Но и после этого богоборческому режиму придётся для искоренения религии физически истреблять миллионы людей.
Часть православной общественности сознавала угрозу грядущих катастроф, предпринимались попытки собирания церковных сил для оздоровления Церкви. С 1905 года начинается обсуждение тем будущего Поместного собора Русской Церкви, призванного возродить святоотеческие традиции. В марте 1906 года открылось Пред-соборное Присутствие. «Его целью было подготовить Поместный Собор, который, как рассчитывали тогда не только епископы, но и весь церковный народ, должны бы-ли созвать в ближайшее время… Работало одновременно 7 подкомиссий, которые рассматривали и готовили реформы в самых различных областях церковной жизни… многие из наработок Присутствия впоследствии легли в основу решений Поместного Собора 1917–1918 гг.» (С.С. Бычков). Но собор неоднократно откладывался недально-видными решениями царя, важнейшие проблемы оставались нерешенными. Сыграл роковую роль и реформатор премьер-министр П.А. Столыпин. «Будучи реформато-ром в области государственной жизни, он оказался чрезвычайно консервативным человеком в области церковной. Подготовка к проведению Поместного Собора была свёрнута. Император под влиянием Столыпина заявил, что Собор будет созван в подходящее время» (С.С. Бычков). Даже мудрый Столыпин не смог преодолеть петровское бюрократическое восприятие Церкви. «Столыпин смотрел на Православную Церковь лишь как на опору государства, игнорируя её мистическую природу. Будучи политиком-реформатором, он оказался противником каких-либо реформ в области церковной… Наоборот, он считал, что Церковь необходимо “по-ставить на место”, чтобы она вновь заняла ту социальную нишу, которую для неё уготовил Пётр I. Принявшись за построение сильного государства, он видел роль Церкви только как вспомогательную. Более того, подсознательно, так же как и император Николай II, он побаивался её. Ему чужда была её таинственная, мистическая сторона. Будучи сыном своего времени, он оставался позитивистом, хотя свято исполнял все предписанные обряды… Нерешительность императора, постоянные проволочки, не исполненные им обещания вкупе с нарастающими революционными событиями – всё это привело к тому, что время, благоприятное для проведения церковных реформ, было безнадежно упущено… Последствия этих трагических проволочек не замедлили сказаться» (С.С. Бычков).
В Церкви, как и во власти, господствовали пассивность и ретроградство: «На-шлись у реформы и могущественные противники и на высоких церковных оплотах. Трудней-то всего: как убедить благорасплывшихся водителей Церкви? Высоковласт-ные мужи её и государственные чиновники, поставленные как бы содействовать ей, надменно уверены, что никакого иного добра от нынешнего искать не следует, всё – лживость понятий, дерзость заносчивая, едва ли не революционерство… Была ли то косность, тупость, нехоть или лукавое низвращение слова Господня, – но за ними бы-ли власть и решение» (А.И. Солженицын).


Партия – плоть идеомании

Когда идеи разрушения традиционных устоев внедрились в общество, оформился их организационный носитель. Богоборческая, античеловеческая идеология обретает свою плоть – партию, жёсткую организацию революционного разрушения. Большевистская партия – ядро идеологически одержимых – ориентирована на захват государственной власти для перековки всех сфер жизни. Мощь государства должна загнать общество в русло генеральной линии партии, которая определяет рубежи идеологического фронта и направление главного удара. Эзотерическая цель коммунистической идеологии – завоевание всего мира и превращение его в форму небытия – вечное богоборческое царство на земле. В соответствии с расстановкой сил идеология формирует конкретные задачи в дости-жении глобальной цели.
Ленин – демонический гений революции – первым понял, что для всевластия идеологии необходима партия, которая создаётся для захвата власти: «Дайте нам ор-ганизацию революционеров, и мы перевернём Россию… а на Россию, господа хорошие, нам наплевать». Разгром системы традиционных ценностей, пропаганда нового уче-ния, политическая борьба служат подготовке к захвату власти. Все, кто мешают ос-новной цели, объявляются штрейкбрехерами, оппортунистами, контрреволюционе-рами. Ленин в течение двадцати лет маниакально боролся за создание революционной партии. Он отмежевывался от всех, отказывался от всего, ссорился со всеми, если это мешало создавать структуру профессиональных ниспровергателей старого мира. «Всегда он шёл путём неприятия компромиссов, несглаживания разногласий – и так создавал побеждающую силу. Уверен был, предчувствовал, что – побеждающую. Что важно сохранить как угодно малую группу и из кого угодно, но – централизованную строго. Примиренчество и объединенчество уже давно показало себя как гибель ра-бочей партии… – малое меньшинство, но твёрдое, верное, свое!» (А.И. Солженицын). Он предпочитал оставаться в меньшинстве, только чтобы сохранить дисциплиниро-ванную организацию – рычаг политического переворота. Когда настал момент, он мог заявить: «Есть такая партия» – воспитанная подпольной и легальной революци-онной борьбой, школой террора и демагогии когорта маньяков идеологии.
«Большевики – профессионалы революции, которые всегда смотрели на неё как на “дело”, как смотрят на своё дело капиталистический купец и дипломат, вне всякого морального отношения к нему, всё подчиняя успеху. Их почвой была созданная Лениным железная партия. Почва не Бог весть какая широкая – было время, когда вся партия могла поместиться на одном диване, – но зато страшно вязкая. Она поглоща-ла человека без остатка, превращала его в гайку, винт, выбивала из него глаза, мозги, заполняя череп мозгом учителя, непомерно разросшегося, тысячерукого, но одноглазо-го… Вся страстная, за столетие скопившаяся политическая ненависть была скон-центрирована в один ударный механизм, бьющий часто слепо – вождь одноглазый, но с нечеловеческой силой. И всё же эта машина была почти стерта в порошок столы-пинской каторгой и ссылкой, где получили свою последнюю шлифовку многие из ны-нешних государственных деятелей России. Было разрушено всё, кроме традиции, кро-ме плана, чертежа (ведь здесь единство механическое, а не органическое), материала злобы и несломленной воли вождя» (Г.П. Федотов). С 1914 по 1917 год, когда больше-вистская партия была вытеснена из активной деятельности, а Ленин в ссылке занимался революциями в европейских странах, по инерции забрасывая Россию революционными посланиями, дух растления действовал через думскую оппозицию и либеральную публицистику. В обществе доминировало равнение на изрядно потрепанных радикалов.
В течение двух десятилетий большевистская партия делала всё, чтобы усугубить все болезни России, коварно использовала все возможности, чтобы разложить духов-ные основы. К 1917 году в обществе выплескивались ложно направленные социальные энергии и подпольные стихии: в культурных слоях – чувство вседозволенности у одних, безволие, апатия, уныние – у других, в социальных низах – смута, ненависть, разбой. На этом фоне идеологические силы сосредоточиваются на захвате государственной власти. Когда грянула общенациональная катастрофа, «палочки» большевизма быстро размножились в её питательном бульоне.




БЛИЦКРИГ ИДЕОМАНИИ  (1917 год)


Крушение государственных устоев

Ряд факторов обусловил крушение российской государственности: 1) разложение религиозных основ мировоззрения и нравственности, общества и государства («Европейская революция начнётся в России, ибо нет у нас для неё надёжного отпора ни в управлении <правительстве>, ни в обществе» – Ф.М. Достоевский); 2) формирование Лениным большевистской партии – дисциплинированной идеологической когорты, нацеленной на захват власти; 3) катастрофические последствия войны с Германией: огромные людские потери (на фронтах гибли лучшие), ослабление власти и усугубление болезненных проблем общества; 4) солидарность враждующих между собой мировых сил в деле разрушения российского государства: Германии и стран Антанты, рабочих социалистических партий и международных финансовых магнатов, интернациональных и националистических (в частности, еврейских), атеистических и религиозных, либеральных, масонских организаций («Интернационалка распорядилась, чтобы европейская революция началась в России» – Ф.М. Достоевский).
К началу 1917 года в России мало что предвещало катастрофу. Даже Ленин, от-чаявшись, заявил в конце 1916 года в Швейцарии, что нынешнее поколение не дожи-вет до российской революции, и занялся организацией переворотов в других странах Европы. Но помрачённые правящие и образованные слои толкали страну к револю-ционным потрясениям. «Именно кадеты главные виновники Февральской революции: имея доступ к думской трибуне – гораздо больший, чем левые, имея доступ к СМИ – их пресса была самой мощной после государственной, они ещё больше раскачали си-туацию, фактически спровоцировали мощное антиправительственное движение. Февральская революция ведь была информационной, по своему механизму она очень похожа на нынешние оранжевые. В отличие, например, от Французской, за которой стояли реальные интересы буржуазии. Наш Февраль был гораздо более оторванным от жизни идеологическим проектом, который, увы, реализовался» (Ф.А. Гайда).
Решающим в практическом, идеологическом и в мистическом плане моментом стало отречение императора, ввергшее Россию в череду катастроф. Либеральные думские политики в союзе с начальником Генерального штаба Михаилом Алексеевым и командующими фронтами изолировали монарха и вынудили его к отречению. Атмосферу своего окружения свергнутый самодержец зафиксировал в дневнике: «Кругом царит обман, трусость и измена». У честнейшего и христиански кроткого Николая II недоставало монаршей воли, чтобы противостоять безумному давлению заговорщиков.
«Такое единое согласие всех главных генералов нельзя объяснить единой глупо-стью или единым низменным движением, природной склонностью к измене, задуман-ным предательством. Это могло быть только чертою общей моральной расшатан-ности власти. Только элементом всеобщей образованной захваченности мощным либерально-радикальным (и даже социалистическим) Полем в стране. Много лет (десятилетий) это Поле беспрепятственно струилось, его силовые линии густились – и пронизывали, и подчиняли все мозги в стране, хоть сколько-нибудь тронутые просвещением, хоть начатками его. Оно почти полностью владело интеллигенцией. Более редкими, но пронизывались его силовыми линиями и государственно-чиновные круги, и военные, и даже священство, епископат (вся Церковь в целом уже стояла бессильна против этого Поля), – и даже те, кто наиболее боролся против Поля: са-мые правые круги и сам трон. Под ударами террора, под давлением насмешки и пре-зрения – эти тоже размягчались к сдаче. В столетнем противостоянии радикализма и государственности – вторая всё больше побеждалась если не противником своим, то уверенностью в его победе. При таком пронизывающем влиянии – всюду в аппа-рате государства возникали невольно-добровольные агенты и ячейки радикализма, они-то и сказались в марте Семнадцатого. Столетняя дуэль общества и трона не прошла вничью: в мартовские дни идеология интеллигенции победила – вот, захва-тив и генералов, а те помогли обессилить и трон. Поле струилось сто лет – на-столько сильно, что в нём померкало национальное сознание (“примитивный пат-риотизм”) и образованный слой переставал усматривать интересы национального бытия. Национальное сознание было отброшено интеллигенцией – но и обронено вер-хами. Так мы шли к своей национальной катастрофе. Это было – как всеобщее (обра-зованное) состояние под гипнозом, а в годы войны оно ещё усилилось ложными вну-шениями: что государственная власть не выполняет национальной задачи, что дове-сти войну до победного конца невозможно при этой власти, что при этом “режиме” стране вообще невозможно далее жить. Этот гипноз вполне захватил и Родзянку – и он легкомысленно дал революции имя своё и Государственной Думы, – и так возникло подобие законности и многих военных и государственных чинов склонило не бороться, а подчиниться… Их всех – победило Поле» (А.И. Солженицын).
И монарх не избежал «поля» духовного заражения. «И Государь, вместе со своим ничтожным окружением, тоже потерял духовную уверенность, был обеску-ражен мнимым перевесом городской общественности, покорился, что сильнее кошки зверя нет. Оттого так покато и отреклось ему, что он отрекался, кажется, – “для блага народа” (понятого и им по-интеллигентски, а не по-государственному). Не в том была неумолимость, что Государь вынужден был дать подписать во псковской коробочке – он мог бы ещё и через день схватиться в Ставке, заодно с Алексеевым, но – в том, что ни он и никто на его стороне не имел уверенности для борьбы. Этим внушённым сознанием мнимой неправоты и бессилия правящих и решён был мгновен-ный успех революции. Мартовское отречение произошло почти мгновенно, но проиг-рывалось оно 50 лет, начиная от выстрела Каракозова. А в ближайшие следующие дни силовые линии Поля затрепетали ещё победней, воздух стал ещё угарней» (А.И. Солженицын).
Безвольно отрекаясь в пользу брата, император не сознавал грозные последствия. Находящийся под влиянием модных революционных идей Михаил оказался способ-ным только на гибельные действия. «В отречении Михаила ещё меньше понимания сути дела: насколько он владел престолом, чтоб отрекаться от него… Совершенно игнорируя и действующую конституцию, и Государственный Совет, и Государствен-ную Думу без их согласия и даже ведома – Михаил объявил трон вакантным и своею призрачной властью самочинно объявил выборы в Учредительное Собрание, и даже предопределил форму выборов туда! А до того передал Временному правительству такую абсолютную власть, какою не обладал и сам. Тем самым он походя уничтожил и парламент, и основные законы государства, всё отложив якобы на “волю народа”, который к тому мигу ещё и не продремнулся, и не ведал ничего. Ведомый своими дум-скими советчиками, Михаил не проявил понимания: где же граница личного отрече-ния? Оно не может отменять форму правления в государстве. Отречение же Михаи-ла оказалось: и за себя лично, и за всю династию, и за самый принцип монархии в Рос-сии, за государственный строй её. Отречение Николая формально ещё не было кон-цом династии, оно удерживало парламентарную монархию. Концом монархии стало отречение Михаила. Он – хуже чем отрекся: он загородил и всем другим возможным престолонаследникам, он передал власть аморфной олигархии. Его отречение и пре-вратило смену монарха в революцию… Именно этот манифест, подписанный Михаи-лом (не бывшим никогда никем), и стал единственным актом, определившим фор-мально степень власти Временного правительства… Безответственный манифест Михаила и стал как бы полной конституцией Временного правительства. Да ещё ка-кой удобной конституцией: трон, то есть Верховная власть – упразднялась и не ус-танавливалось никакой другой, значит: Временное правительство помимо власти ис-полнительной становилось также и Верховной властью… С первого же своего шага Временное правительство отшвырнуло и убило Думу (и тем более Государственный Совет) – тем самым захватило себе и законодательную власть… Большего беззако-ния никогда не было совершено, ни в какое царское время» (А.И. Солженицын).

Вместе с тем до момента отречения Николая II антимонархические настроения были распространены в основном среди радикальных революционеров. Многие из октябристов и кадетов стремились до Февраля не к отмене монархии, а к её реформированию. До рокового момента большинство населения России – крестьянской по преимуществу – оставалось верным монархии как единственно законной преемственной власти и традиционной жизненной установке. Монарх был не только источником законности, писаного права, для большинства народа он был духовным авторитетом, концентрирующим общественное сознание на служении, общественную волю на долге. Для православного русского народа царь был и главой Церкви.
Правящая элита, предав царя, изменила традициям, на которых держался жиз-ненный уклад, что вызвало его немедленное крушение. С отречением царя люди поте-ряли не только священный символ власти, но и жизненные ориентиры, иерархию, упорядоченность: «Народ в массе своей срывается с исторической почвы, теряет ве-ру в Бога, в царя, теряет быт и нравственные устои… В его сознании, на месте ты-сячелетних основ жизни, образовалась пустота» (Г.П. Федотов). Сотрясая опоры го-сударственного дома, мало кто думал, что рухнет крыша. Когда рухнули устои, авто-ритет которых был незыблемым, мгновенно распалась связь времен, исчез источник и принцип законности, померкла жизненная ориентация.
Февральская революция «потому так легко и покатилась, что царь отрёкся со-всем внезапно для всей страны. Если сам царь подал пример мгновенной капитуляции, – то как могли сопротивиться, не подчиниться все другие меньшие чины, особенно в провинции? К Февралю народ ещё никак не утерял монархических представлений, не был подготовлен к утере царского строя. Немое большинство его – девять десятых даже и не было пронизано либерально-радикальным Полем (как во всякой среде большой собственной густоты, как магнитные в металле – силовые линии либераль-ного Поля быстро терялись в народе). Но и защищать монархию – ни народ, ни армия также не оказались подготовлены» (А.И. Солженицын).
После отречения императора распад оказался стремительным. «Пласты обгоняли друг друга катастрофически: царь ещё не отрекся, а Совет депутатов уже сшибал ещё не созданное Временное правительство… Февральские вожди и думать не могли, они не успели заметить, они не хотели поверить, что вызвали другую, настигающую революцию, отменяющую их самих со всем их столетним радикализмом. На Западе от их победы до их поражения проходили эпохи – здесь они ещё судорожно сдирали корону передними лапами – а уже задние и всё туловище их были отрублены. Вся ис-торическая роль февралистов только и свелась к тому, что они не дали монархии за-щититься, не допустили её прямого боя с революцией. Идеология интеллигенции слизнула своего государственного врага – но в самые же часы победы была подрезана идеологией советской, – и так оба вековых дуэлянта рухнули почти одновременно» (А.И. Солженицын). Вековая революционность интеллигенции оказалась годна только для расчищения дороги к власти подлинных бесов революции. «Кадеты объявили царскую власть врагом всего общества, а когда она пала, выяснилось, что никто не хочет брать на себя ответственность за судьбу страны. Они сами предпочли уйти, чем бороться за власть. Она им, в сущности, была не нужна. Свернули шею своему противнику – самодержавию – и провозгласили Учредительное собрание: пусть народ сам решает, что ему нужно. А народ (на две трети вообще неграмотный)  не понимает, что такое Учредительное собрание» (Ф.А. Гайда).
Катастрофа государства раскрепощала хаос, демонические стихии и агрессию, которые во всяком обществе сдерживаются государственными, моральными и религи-озными скрепами. Человеку психологически невозможно жить вне мировоззренческих координат, он стремится обрести новые ориентиры, но уже вне традиции. Ниспровержение властного авторитета и разрушение привычной жизненной установки вызывают реакцию агрессивного отвержения традиции в том числе со стороны тех слоёв общества, которые были ей верны. Они будто мстят вчерашним авторитетам за то, что не оправдали их надежд, своим падением предали и покинули их.
Это общечеловеческое свойство усугублялось русским максимализмом. Русский человек способен на величайшее творческое напряжёние и нравственный подвиг при наличии духовных авторитетов и преемственности традиции. Когда же рушились традиционные духовные устои, Русь впадала в междоусобицы и смуту. Состояние смутных времен передаёт Пушкин в «Борисе Годунове»: «Народ (несётся толпою): Вязать! Топить!» Народ превращается в бессознательную агрессивную толпу. После отречения монарха армия, крестьянство, рабочие оказались восприимчивыми к большевистской пропаганде, и часть православного народа предалась поруганию святынь.

Необходимо учитывать и силы собственно народного, то есть крестьянского, на-ционального инстинкта. Из-за трагического раскола русской жизни крестьяне счита-ли чужими дворянство и барство, правительственную бюрократию, которая вышла из национально чуждого дворянства, интеллигенцию, которая и в разночинцах была идейным детищем дворянства. Крестьяне считали своей только монархию, все «средо-стения» между народом и монархией были для него чуждыми. Сотрясение монархии было смертельно опасно для крестьянского большинства страны. «Убийство царя-Освободителя – произвело полное сотрясение народного сознания, – на что и рассчи-тывали народовольцы, но что, с течением десятилетий, упускалось историками… Убийство 1 марта 1881 года вызвало всенародное смятение умов. Для простонарод-ных, и особенно крестьянских, масс – как бы зашатались основы жизни» (А.И. Сол-женицын). Когда монархия рухнула, преданная и сокрушённая посредствующими высшими слоями, крестьянское большинство страны (80% населения) оказалось со-вершенно растерянным. С исчезновением монархии исчезла духовно и граждански организующая сила. Жизнь обессмысливалась, что для русского человека невыноси-мо. В бессмысленном существовании отчаянно агрессивные судороги масс обрушива-ются на головы тех, кто порушил страну и жизнь.
Антимонархическая агрессия после февраля 1917 года не была всеобщей. Прояв-ляли её слои люмпенизированные: революционные партии, пролетарии (вчерашние крестьяне, вырванные из органичного жизненного уклада и не имеющие нового), сол-даты (крестьяне, оторванные от земли и семей для непонятной для них военной мясо-рубки, попавшие в городскую атмосферу революционного разгула). Представители традиционных слоёв (в период февраля – октября 1917 года – крестьяне, часть город-ских жителей, монашество, духовенство) продолжали относиться к монаршей семье с должным почтением.
Трагическая ситуация не сводится к тезису: русский народ предал своего монар-ха. Это была общенациональная болезнь, беда и вина. Каждое сословие несёт свою вину и ответственность. Есть в этом историческая вина и царя. Если бы Николай II выдержал роковой момент и не отрекся от престола, – события перевалили бы пик кризиса (острота которого была взвинчена искусственно) и вся история пошла по-другому. Не было бы большевистской революции, гражданской войны, сталинизма... У Николая II не хватило воли выдержать давление окружения и до конца вынести невыносимый терновый венец монарха. Николай II и прославлен не по праведной жизни, а как царственный мученик, достойно принявший муки и смерть от богоборческих сил, чем искупил земные слабости, ошибки и вину.
«Представление о царском режиме, как об узкосердечном и гнилом, отвечает поверхностным утверждениям наших дней. Но один только взгляд на тридцатиме-сячную войну против Германии и Австрии должен изменить это представление и ус-тановить основные факты. По тем ударам, которые Российская Империя пережила, по катастрофам, которые на неё свалились — мы можем судить о её силе… Почему можем мы отрицать, что Николай Второй выдержал это страшное испытание? Он наделал много ошибок — какой вождь не делает их? Он не был ни великим вождём, ни великим царём. Он был только искренним простым человеком со средними способно-стями… На тех высотах человечества, где все проблемы сводятся к „да“ или „нет“, где события перерастают человеческие способности, решение принадлежало ему: война или не война? Направо или налево? Демократия или твёрдость? Справедли-вость требует признания за ним всего, чего он достиг. Жертвенное наступление рус-ских армий в 1914 году, которое спасло Париж, упорядоченный отход, без снарядов, и снова медленно нарастающая сила. Победы Брусилова — начало нового русского на-ступления в 1917 году — более мощного и непобедимого, чем когда бы то ни было. Не-смотря на большие и страшные ошибки, тот строй, который был в нём воплощён, которому он давал жизненный импульс — к этому моменту уже выиграл войну для России… Пусть его усилия преуменьшают. Пусть чернят его действия и оскорбляют его память — но пусть скажут: кто же другой оказался более пригодным? В та-лантливых и смелых людях, в людях властных и честолюбивых, в умах дерзающих и повелевающих — во всём этом нехватки не было. Но никто не смог ответить на те несколько простых вопросов, от которых зависели жизнь и слава России. На пороге победы она рухнула на землю, заживо пожираемая червями…» (Уинстон Черчилль).
Многие действующие фигуры совершали пагубные действия по глупости, слабо-волию, эгоизму, амбициям, из-за всеобщего помутнения. Только немногочисленные вожди большевиков были одержимы волей к власти. Гибельные события выстраивала в роковую цепь атмосфера всеобщей идейной мании. «Не материально поддался трон – гораздо раньше поддался дух, и его и правительства. Российское правительство в феврале Семнадцатого не проявило силы ни на тонкий детский мускул, оно вело себя слабее мыши. Февральская революция была проиграна со стороны власти ещё до на-чала самой революции… Династия покончила с собой, чтобы не вызвать кровопроли-тия или, упаси Бог, гражданской войны. И вызвала – худшую, большую, но уже без со-бирающего тронного знамени» (А.И. Солженицын).


Предоктябрьское беснование

В мути хаоса ловили рыбку «революционеры». Кидая в массы демагогические лозунги («грабь награбленное», «экспроприация экспроприаторов», «землю – крестья-нам»), они направили общественную агрессию на разрушение остатков государствен-ности. Взбесившуюся российскую птицу-тройку нервические ручки Керенского удержать не могли. Государственные структуры были обречены, ибо без монархии они для народа – ничто. Разваливающуюся власть оказались способными подобрать наиболее радикальные и авантюристические большевики.
Большевистская партия проявила железную волю и революционный сверхпро-фессионализм. Из Смольного института благородных девиц Петрограда в эти роковые дни изливалось духовное беснование, которое с дьявольским практицизмом консоли-дировало всплывшую чернь и распространялось по огромной стране. Инфернальную атмосферу кузницы революции описывает очевидец: «Назвать заседанием то, что непрерывно творилось в Смольном, впрочем, никак невозможно. Это мирное, спокой-ное слово здесь неприменимо. Сборища Петроградского Совета были не заседаниями, а столпотворениями. Здесь всё находилось в движении, куда-то неслось, куда-то рва-лось. Это была какая-то адская кузница. Вспоминая свои частые заезды в Смольный, я до сих пор чувствую жар у лица и помутнение взора от едкого смрада кругом. Воля, чувство и мысли массовой души находились здесь в раскаленном состоянии. С по-диума эстрады точно и злостно, словно удары молота на наковальню, падали упро-щенные формулы и страстные призывы вождей международного пролетариата. Особенно блестящ, надменен и горяч был в те дни Троцкий, особенно отвратителен, нагл и пошл – Зиновьев. Первому хотелось пустить пулю в лоб, второго – растереть сапогом. Унижало чувство бессильной злобы и черной зависти к тому стихийно-великолепному мужеству, с которым большевики открыто издевались над прави-тельством, раздавали купленные на немецкие деньги винтовки рабочим и подчиняли себе полки петроградского гарнизона. Конечно, задача большевиков облегчалась тем, что заодно с ними действовали и все низменные силы революции: её нигилистиче-ская метафизика, её народно-бунтарская психология, требующая замирения на фронте и разгрома имущих классов, её марксистская идеология, согласно которой за-дача пролетариата заключалась не в овладении государственным строем, а в окон-чательном разрушении его. Всё это так, но надо всё же признать, что в искусстве восстания, изучением которого особенно увлекался Ленин, большевики показали себя настоящими мастерами» (Ф.А. Степун).
Идейную одержимость в обществе инициируют идейные маньяки, но наступает момент, когда разбуженная адская волна неотвратимо захлёстывает всех. Атмосфера идеологической мании затмевает разум, отравляет нравственное чувство, подчиняет людей помимо их воли. Одному из персонажей воспоминаний Фёдора Степуна ЦИК Советов представлялся «огромною губкою, неустанно впитывающей в себя и разбрызгивающей по всей стране смертельный яд большевизма». Ф.А. Степун – сотрудник Временного правительства – не только рассказывает о событиях, но и передает гнетущую ядовитую атмосферу происходившего с февраля по октябрь 1917 года, а также помутненное состояние участников событий. «Слушая его и смотря… на кремлевские просторы за окном, я решительно не понимал, кто он, кто я, почему мы ночуем в царском дворце, что мы делаем и что с нами творится. Часто находившее на меня чувство призрачности революции никогда ещё не достигало такой силы… В душе было смутно и нехорошо: пребывание в царских покоях устыжало, словно я кого-то обокрал и не знаю, как бы так спрятать краденое, чтобы забыть о краже» (Ф.А. Степун). Когда разрушены вековечные устои жизни и попраны святыни – большинство людей не могут не ощущать потерянности, вплоть до потери собственной идентичности (кто он, кто я), не чувствовать своей вины. То, что всем правит бесовский призрак, только смутно ощущается, но не осознаётся.
О лихорадочной атмосфере Московского государственного совещания августа 1917 года, на котором была собрана, по существу, вся правящая элита, Ф.А. Степун свидетельствует: «Я почувствовал предельную напряжённость в господствовавшей в собрании атмосфере. Все были как в лихорадке, все чего-то боялись, на что-то надея-лись, во всяком случае, чего-то ждали. Характерною чертою этого ожидания было то, что собравшиеся чего-то ждали не от себя, не от своего почина, а от каких-то тайных, закулисных сил… Все члены совещания разошлись с чувством… что события в ближайшем же будущем примут новый и, скорее всего, катастрофический обо-рот… Почти все вожди совещания ощущали свою примирительную тактику не как ведущий в счастливое будущее путь, а как канат над бездной, уже разделившей Рос-сию на два непримиримых лагеря. Может быть, один только Керенский верил ещё в то, что канат, по которому он, балансируя, скользит над бездной, есть тот путь, по которому пойдёт революция».
Только одержимые большевики были маниакально целеустремлённы, остальные политики подавлены, обезволены ощущением нарастающей катастрофы. У вождей революции распалось сознание, да и всякие стержни личности – всё двоится в Феврале: «На Московском совещании раздвоение между голосом совести и сознанием необходимости идти ради спасения России на самые крутые меры достигло в Керенском наивысшего напряжёния… По лицу Керенского было видно, до чего он замучен, и, тем не менее, в его позе и в стиле его речи чувствовалась некоторая нарочитость; несколько театрально прозвучали слова о цветах, которые он вырвет из своей души, и о камне, в который он превратит своё сердце… Но вдруг тон Керенского снова изменился, и до меня донеслись на всю жизнь запомнившиеся слова: «Какая мука всё видеть, всё понимать, знать, что надо делать, и сделать этого не сметь!» Более точно определить раздвоенную душу Февраля невозможно. Керенский говорил долго, гораздо дольше, чем то было нужно и возможно. К самому концу в его речи слышалась не только агония его воли, но и его личности» (Ф.А. Степун).
Облик Керенского отражал состояние участников агонизирующего общества: «В его уме было больше выдумки, чем мысли, в его энергии больше натиска, чем стой-кости, в его правильных взглядах какое-то искажение правды… Смотря на красивое, холодное, но одновременно и бредовое лицо готовящегося в Наполеоны якобинца, я яс-но чувствовал, что этот молодой генерал или так скоро сорвётся, что с ним идти не стоит, или так далеко пойдёт, что с ним идти не след… всё, что  он говорил, было правильно, но всё же я чувствовал, что во всех его правильностях не было правды» (Ф.А. Степун). Инициаторы тектонических сдвигов февраля, обрушивших жизнь, оказались несостоятельными в качестве спасителей отечества. В атмосфере идеомании обессмысливались все смыслы и обесценивались все ценности, действовать были спо-собны только одержимые: «Революция, очевидно, вступила в период, когда слова, неза-висимо от их правильности и талантливости, теряли не только всякую власть над жизнью, но и вообще всякий смысл. Наступило время рассекающих решений и ре-шающих действий» (Ф.А. Степун).
Слова обретали антисмысл, ибо в радикальной идеологии они предназначены вызывать агрессивные аффекты, направленные на разрушение того, что слова именуют: «…почта русская кончилась уже давно, ещё летом 17 года: с тех самых пор, как у нас впервые, на европейский лад, появился “министр почт и телеграфов”. Тогда же появился впервые и “министр труда” – и тогда же вся Россия бросила работать. Да и сатана Каиновой злобы, кровожадности и самого дикого самоуправства дохнул на Россию именно в эти дни, когда были провозглашены братство, равенство и свобода. Тогда сразу наступило исступление, острое умопомешательство» (И.А. Бунин). Идеологическая маниакальность была не только господствующей атмосферой в обществе, она затмевала разум и становилась потребностью вполне разумных людей, среди которых передавалась одержимость ложью: «Лжи столько, что задохнуться можно. Все друзья, все знакомые, о которых прежде и подумать бы не смел как о лгунах, лгут теперь на каждом шагу. Ни единая душа не может не солгать, не может не прибавить и своей лжи, своего искажения к заведомо лживому слуху. И всё это от нестерпимой жажды, чтобы было так, как нестерпимо хочется. Человек бредит, как горячечный, и, слушая этот бред, весь день всё-таки жадно веришь ему и заражаешься им. Иначе, кажется, не выжил бы и недели. И каждый день это самоодурманивание достигает особой силы к вечеру…» (И.А. Бунин). На инфернальном подиуме люди стремительно обезличиваются: «…одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна» (И.А. Бунин). Епископ Феофан Полтавский писал о том времени: «Бесы вселились в души людей, и народ России стал одержимым, буквально бесноватым». Святой Иоанн Кронштадтский сформулировал общий диагноз: «Россия превратилась в сумасшедший дом».
В сборнике статей русских философов «Из глубины», тираж которого в 1918 году был уничтожен большевиками, Н.А. Бердяев описывал сатанинское обличие революционно одержимой массы: «Личина подменяет личность. Повсюду маски и двойники, гримасы и клочья человека. Изолгание бытия правит революцией. Всё призрачно. Призрачны все партии, призрачны все власти, призрачны все герои революции. Нигде нельзя нащупать твёрдого бытия, нигде нельзя увидеть ясного человеческого лика. Эта призрачность, эта неонтологичность родилась от лживости». Революция, уничтожая нормальную человечность, муштровала новый антропологический тип: «В стихии революции меня более всего поразило появление новых лиц с небывшим раньше выражением. Произошла метаморфоза некоторых лиц, раньше неизвестных. И появились совершенно новые лица, раньше не встречавшиеся в русском народе. Появился новый антропологический тип, в котором уже не было доброты, расплывчивости, некоторой неопределённости очертаний прежних русских лиц. Это были лица гладко выбритые, жёсткие по своему выражению, наступательные и активные» (Н.А. Бердяев).
С февраля 1917 года началось всеобщее беснование, немногие сохраняли силы сопротивления, всем предстояло пройти круги ада. «На всякой революции лежит пе-чать безблагодатности, богооставленности или проклятия. Народ, попавший во власть революционной стихии, теряет духовную свободу, он подчиняется роковому закону, он переживает болезнь, имеющую своё необратимое течение, он делается одержимым и бесноватым. Не люди уже мыслят и действуют, а за них и в них кто-то и что-то мыслит и действует. Народу кажется, что он свободен в революциях, это страшный самообман. Он – раб тёмных стихий, он ведётся нечеловеческими элементарными духами. В революции не бывает и не может быть свободы, револю-ция всегда враждебна духу свободы. В стихии революции тёмные волны захлёстыва-ют человека. В стихии революции нет места для личности, для индивидуальности, в ней всегда господствуют начала безличные. Революцию не делает человек как образ и подобие Божие, революция делается над человеком, она случается с человеком, как случается болезнь, несчастие, стихийное бедствие, пожар или наводнение. В револю-ции народная, массовая стихия есть явление природы, подобное грозам, наводнениям и пожарам, а не явление человеческого духа. Образ человека всегда замутнён в рево-люции, затоплен приливами стихийной тьмы и низин бытия. Тот светлый круг, кото-рый с таким страшным трудом образуется в процессе истории и возвышается над необъятной тьмой, в стихии революции заливается дурной бесконечностью ничем не сдерживаемой тьмы» (Н.А. Бердяев).
Пропаганда социализма первоначально была направлена на мобилизацию тех социальных иллюзий, к которым склонен русский человек. «В конечном счёте, массы высказались за социализм, по-видимому, по той причине, что тот комплекс идей, на котором покоится социалистическое учение, чрезвычайно близок комплексу пред-ставлений локальной культуры типа сельской общины. Социализм – как бы постоян-ная мечта человечества об утерянном детстве. В идее социализм предполагает по-строение общества по типу большой семьи, где большая часть населения находится на положении детей или младших членов семьи: они делают то, что им велят, – их за это хвалят или ругают в зависимости от того, насколько хорошо сделано порученное дело, а то, в чём они нуждаются, они получают независимо от характера этого дела и его выполнения – главные потребности их всегда должны быть удовлетворены, как и чем – это уже забота взрослых» (К. Касьянова).
Но большевистские лозунги после февраля 1917 года (землю – крестьянам, фаб-рики – рабочим) – прямой обман. Цели они достигли – деморализовали народ иллю-зиями, лишили его воли сопротивляться новому порядку. Паузу после октября 1917 года большевики использовали для захвата и укрепления власти по всей стране (бес-кровное шествие советской власти), после чего свирепо подавлялось всякое сопро-тивление.

Таким образом, «Россия перед революцией оскудела не духовностью и не добро-тою, а силою духа и добра. В России было множество хороших и добрых людей; но хорошим людям не хватало характера, а у добрых людей было мало воли и решимо-сти. В России было немало людей чести и честности; но они были рассеяны, не спая-ны друг с другом, не организованы. Духовная культура в России росла и множилась: крепла наука, цвели искусства, намечалось и зрело обновление Церкви. Но не было во всём этом действенной силы, верной идеи, уверенного и зрелого самосознания, собран-ной силы; не хватало национального воспитания и характера. Было много юношеского брожения и неопределённых соблазнов; недоставало зрелой предметности и энергии в самоутверждении» (И.А. Ильин).
Крушение России явилось результатом сплетения многих исторических факто-ров, как случайных, роковых, фатальных, общего ослабления духа народа, так и дейст-вия враждебных сил. Россия попала в сложнейшие исторические обстоятельства и оказалась не готовой выдержать это испытание. «Политические и экономические причины, приведшие к этой катастрофе, бесспорны. Но сущность её гораздо глубже политики и экономики: она духовна. Это есть кризис русской религиозности. Кризис русского правосознания. Кризис русской военной верности и стойкости. Кризис русской чести и совести. Кризис русского национального характера. Кризис русской семьи. Великий и глубокий кризис всей русской культуры» (И.А. Ильин).
Русские мыслители сходились в том, что основной причиной российской катаст-рофы явились болезни национального духа. «Нужно понять и признать: русская разруха имеет глубокое духовное корнесловие, есть итог и финал давнего и застаре-лого духовного кризиса, болезненного внутреннего распада. Исторический обвал под-готовлялся давно и постепенно. В глубинах русского бытия давно бушевала смута, сотрясавшая русскую почву, прорывавшаяся на историческую поверхность и в поли-тических, и в социальных, и в идеологических судорогах и корчах. Сейчас и кризис, и развязка, и расплата. В своих корнях и истоках русская смута есть прежде всего ду-ховный обман и помрачение, заблуждение народной воли» (прот. Георгий Флоров-ский).


Роковой и инфернальный факторы

Кажется загадочным то, что так стремительно рухнуло российское государство. Русская экономика с начала века крепла и набирала темпы, как никогда ранее и как нигде в мире. Прирост во всех ведущих областях экономики составлял 15–17%. Уро-жай зерновых за два предвоенных десятилетия вырос почти в два раза, после четырех-летней изнурительной войны в России хватало продовольственных запасов: «Страна была переполненной чашей. И по многим другим продуктам, например по сахару, по-требление никак не достигало производительности. Даже и к 1916 не убавилось в России ни крупного рогатого скота, ни овец, ни свиней, а жеребят по военно-конской переписи обнаружилось на 87% больше, чем в 1912 до всех мобилизаций. Посевная площадь, считая неиспользуемую, превосходила потребности страны в полтора раза» (А.И. Солженицын). В России была совершенная система страхования труда и гаран-тий для наёмных рабочих. Уровень жизни был сравним с европейскими странами. Страна была вполне управляема. Русская армия к началу 1917 года перевооружалась и готовилась к наступлению. «Падение России ничем не оправдывается. Неизбежна бы-ла русская революция или нет? Никакой неизбежности, конечно, не было, ибо, не-смотря на все эти недостатки, Россия цвела, росла, со сказочной быстротой разви-валась и видоизменялась во всех отношениях… Была Россия, был великий, ломившийся от всякого скарба дом, населенный огромным и во всех смыслах могучим семейством, созданный благословенными трудами многих и многих поколений, освященный богопо-читанием, памятью о прошлом и всем тем, что называется культом и культурой» (И.А. Бунин). Уинстон Черчилль писал о русской катастрофе: «Ни к одной стране судьба не была так жестока, как к России. Её корабль пошёл ко дну, когда гавань бы-ла в виду. Она уже претерпела бурю, когда всё обрушилось, все жертвы были уже принесены, вся работа завершена. Отчаяние и измена овладели властью, когда задача уже была выполнена». Да, в реальном измерении ничего неизбежного не было. Но всё решилось в незримых духовных сферах.
У. Черчиль был если не врагом, то жёстким конкурентом России, тем более цен-ны его свидетельства:  «Представление о царском режиме, как об узкосердечном и гнилом, отвечает поверхностным утверждениям наших дней. Но один только взгляд на тридцатимесячную войну против Германии и Австрии должен изменить это пред-ставление и установить основные факты. По тем ударам, которые Российская Им-перия пережила, по катастрофам, которые на неё свалились — мы можем судить о её силе… Почему можем мы отрицать, что Николай Второй выдержал это страш-ное испытание? Он наделал много ошибок — какой вождь не делает их? Он не был ни великим вождём, ни великим царём. Он был только искренним простым человеком со средними способностями… На тех высотах человечества, где все проблемы сводятся к „да“ или „нет“, где события перерастают человеческие способности, решение принадлежало ему: война или не война? Направо или налево? Демократия или твёр-дость? Справедливость требует признания за ним всего, чего он достиг. Жертвенное наступление русских армий в 1914 году, которое спасло Париж, упорядоченный от-ход, без снарядов, и снова медленно нарастающая сила. Победы Брусилова — начало нового русского наступления в 1917 году — более мощного и непобедимого, чем когда бы то ни было. Несмотря на большие и страшные ошибки, тот строй, который был в нём воплощён, которому он давал жизненный импульс — к этому моменту уже вы-играл войну для России… Пусть его усилия преуменьшают. Пусть чернят его дейст-вия и оскорбляют его память — но пусть скажут: кто же другой оказался более при-годным? В талантливых и смелых людях, в людях властных и честолюбивых, в умах дерзающих и повелевающих — во всём этом нехватки не было. Но никто не смог от-ветить на те несколько простых вопросов, от которых зависели жизнь и слава Рос-сии. На пороге победы она рухнула на землю, заживо пожираемая червями…»
Ещё более ценно свидетельства врага России: «Победу России можно было от-тянуть — но по всем человеческим предвидениям она была неотвратима» (Адольф Гитлер «Майн Кампф). «Гитлер даже не пишет о „победе союзников“, он пишет только о победе России. Собственно, он повторяет то, что говорит и Черчилль: в 1917 году Россия стояла на пороге победы. И средний человек — Николай Второй — несмотря на его „страшные ошибки“ — вёл и почти привёл Россию к этой победе. Где были бы мы с вами, если бы черви не уготовили нам всем — всему миру — ката-строфы февраля 1917 года? И как мы можем исторически, политически и, в особен-ности, морально квалифицировать тех людей, которые ещё и сейчас что-то талды-чат о народной революции 1917 года — о двух или даже четырёх народных революци-ях? В феврале 1917 года свершилось заранее и задолго обдуманное величайшее пре-ступление во всей истории России: черви профессиональных прогрессистов, созна-тельно и упорно подтачивали „жизнь и славу России“. Подточили» (И.Л. Солоневич).
В России было ещё много здоровых сил, она имела внутренние резервы для раз-решения встающих перед нею проблем. Не свалили бы Россию ни мировая война, ни революционное брожение, если бы решающую роль не сыграла огромная и целена-правленная помощь извне силам разрушения в критические моменты. По предложе-нию международного авантюриста – революционера Парвуса – Германия в годы вой-ны стала мощно финансировать большевистскую партию. В Вильно немецкий штаб издавал на русском языке большевистские газеты, которые затем распространялись на фронте. В апреле 1917 года Министерство финансов Германии выделяет большевикам 5 миллионов марок. Об эффективности использования средств доложил статс-секретарь МИДа Германии Рихард Кюльман: «Наша работа дала осязаемые резуль-таты. Без нашей непрерывной поддержки большевистское движение никогда не дос-тигло бы такого размера и влияния, которое оно имеет теперь. Всё говорит за то, что это движение будет продолжать расти». Миллионы германского генштаба по-зволили малочисленной большевистской партии летом 1917 года издавать литературы больше, чем всем остальным партиям вместе взятым, и развернуть бешеную пропаган-ду. Немецкая финансовая поддержка большевиков продолжалась и после октябрьского переворота. 13 мая 1918 года посол Германии в Москве писал: «Наши интересы тре-буют сохранения власти большевистского правительства… Было бы в наших интере-сах поддержать большевиков минимумом средств, чтобы поддержать их власть». В июне Министерство финансов Германии стало выделять для поддержания большеви-стской диктатуры по 40 миллионов марок в месяц. Финансовую помощь большевикам оказывала не только Германия, но и международная финансовая олигархия – от банки-ра Я. Шиффа до лорда Мильнера. Финансирование усилилось после Февральской ре-волюции.
Мировые силы зла концентрировались в России не только в естественном, но и в инфернальном измерении. Создаётся впечатление, будто череда событий складыва-лась под воздействием оккультных и магических сил. Очевидно, в начале XX века из-за накопленных грехов Россия лишилась небесной защиты и оказалась наедине с роковыми силами и фатальными стихиями, в потоке слепых случайностей и чер-ных предзнаменований. Что ни происходит с тех пор в России – всё заканчивается наихудшим образом, все беды, которые можно себе представить, не обошли нас в ро-ковой момент.
Если бы не две войны подряд, если бы не неудачи на фронте в этот момент, если бы не искусственный голод в столицах при избытке хлеба в стране, если бы в Петро-граде была расквартирована гвардия, а не запасники. Февральские события представ-ляли собой редчайшее сочетание роковых обстоятельств. «Правда: и революционеры были готовы к этой удивительной революции не намного больше правительства. Де-сятилетиями наши революционные партии готовили только революцию и революцию. Но, сильно раздробленные после неудач 1906 года, затем сбитые восстановлением российской жизни при Столыпине, затем взлётом патриотизма в 1914 году, – они к 1917 оказались ни в чём не готовы и почти не сыграли роли даже в подготовке рево-люционного настроения (только будоражили забастовки) – это всё сделали не социа-листические лозунги, а Государственная Дума, это её речи перевозбудили общество и подготовили к революции. А явилась революция как стихийное движение запасных батальонов, где и не было регулярных тайных солдатских организаций. В совершении революции ни одна из революционных партий не проявила себя, и ни единый револю-ционер не был ранен или оцарапан в уличных боях – но с тем большей энергией они ки-нулись захватывать добычу, власть в первые же сутки и вгонять совершившееся в свою идеологию… Так революция началась без революционеров… Революция – это ха-ос с невидимым стержнем. Она может победить и никем не управляемая» (А.И. Солженицын). Невидимый аноним сгущал все бывшие и настоящие духи зла в инфер-нальный стержень.
Далее, если бы Керенский не отрёкся от Корнилова, что реанимировало больше-виков! Если бы в России не было в этот момент такой партии, как большевистская, если бы у большевиков не было такого вождя, как Ленин (без его бешеной энергии и беспринципного расчёта большевики не смогли бы совершить переворот), если бы Ленину не была протянута рука помощи из Европы (и с бесовской энергией Ленина ничего не удалось бы без германских миллионов)! (Г.В. Плеханов, основоположник русского марксизма и учитель Ленина, хорошо знавший своего ученика, при известии о захвате власти большевиками в отчаянии возопил: «Пропала Россия, погибла Россия».)
Цепь таких «если бы» можно продолжать, но отсутствие хотя бы одного из них делает октябрьский переворот 1917 года невозможным. Потеряв благодать Божию, Россия попала под колесо рока и фатума. В решающий момент роковая случайность определяла ход событий, но какая-то властная сила выстраивала ряд неслучайных случайностей на погибель России. Очевидно, духовное помутнение в России достиг-ло такого предела, когда события обусловливаются не только натуралистическими за-кономерностями, но диктуются инфернальными силами. «С каждым веком, с каж-дым годом нарастало в России то страшное раздвоение, которое завершилось тор-жеством большевизма… Никогда, кажется, не открывалась так связанность всего в истории, сплетение причинности и свободы, добра и зла, как в нарастании русской катастрофы. А также конечная укорененность всего именно в самой глубине, там, где совершается духовный выбор. В России одновременно с нарастанием света шло и нарастание тьмы: и есть страшное предостережение, суд и напоминание в том, что тьма оказалась сильнее» (прот. Александр Шмеман). Народ изменил собственному предназначению и утерял линию своей судьбы, впал в эпоху безвременья вновь, по образному выражению протопопа Аввакума, «выпросил у Бога светлую Россию сата-на». На Россию будто направил взор сам дух небытия... Что-то в те годы распалось в человечестве в результате некоей метафизической катастрофы, и это решило судьбу России, а затем и всего мира. Россия оказалась страной, на которую ополчились силы мирового зла, и разыгралась трагедия общемировая.
Когда мощнейшая в истории антихристианская сила внедрялась в Россию, в Церкви преобладало индифферентное отношение к духам коммунизма. Как пастырь и духоводитель народа Церковь не смогла мобилизовать национальное сознание на борьбу со смертельной опасностью. В момент величайших испытаний в России возоб-ладало всеобщее разобщение, что и явилось предтечей войны гражданской.

В России роль «духовной сивухи»  сыграла идеология марксистского коммуниз-ма, созданная в западноевропейских интеллектуальных лабораториях и внедренная русской интеллигенцией. К 1917 году всеобщее идейное помутнение вызвало круше-ние духовных основ русской цивилизации, традиционного жизненного уклада, тради-ционной государственности. Носитель наиболее радикальной формы социальной идеомании – партия большевиков захватывает власть, насилием и ложью навязывает идеологическую манию огромной стране.





ИДЕОКРАТИЯ В ДЕЙСТВИИ (1917–1921 годы)

Военный коммунизм


Ленин в отличие от своих партийных коллег понимал, что высшие революцион-ные идеалы – это фикция для затуманивания умов, кляп в рот оппонентам. Он маниа-кально, вопреки воле большинства членов своей партии и ЦК, толкает партию к госу-дарственному перевороту. Его поддерживал только Троцкий. Накануне восстания Ле-нин шантажировал соратников по руководству партией: «Если вы сейчас не согласи-тесь со мной и Львом Давидовичем, мы пойдем к матросам». Менее радикальные идеологические силы – эсеры и меньшевики, либеральные партии, антиго-сударственно настроенная интеллигенция – также следовали генеральной линии идеомании, разлагая культуру, общество, государство, подвергая фальсификации жизненные ценности. Большевики подняли власть, которая пала, но рухнула она вследствие длительного разложения устоев. То, что называется социалистической революцией, есть захват идеологическими силами государственной власти, мощь которой необходима для завоевания всех сфер жизни.
В революции 1917 года утопия подчинила реальность – большевики победили потому, что были самой утопической силой, то есть самой беспринципной и маниа-кальной. Власть захватывает партия идейных маньяков, которым нужна мощь госу-дарства для насаждения идеократии. По этому вопросу революционные партии раска-лываются: все периферийные идеологические силы отделяются от большевиков, ибо исполнили роль растлителей общества, не нужны на авансцене борьбы и подлежат последовательному уничтожению. Во имя укрепления власти в руках большевиков Ленин идёт на разрыв с другими революционными партиями: эсеры и меньшевики изгоняются из правительства, затем из Советов. Учредительное собрание, в котором большинство эсеров, разгоняется. Вскоре идеологические попутчики подвергаются поголовному истреблению. Вождь большевиков использует программы своих оппонентов после того, как они выдворены с политической арены. Сталин впоследствии воспользуется этим приемом, заимствуя программы уничтоженных соратников по партии. В политике правящего режима утверждается всеобщая беспринципность. Критерием нравственности становится «революционность»: нравственно то, что служит делу революции.
С октября 1917 года в России устанавливается режим идеократии – власти пар-тии идеоманов. Если тоталитаризм – это всевластие государства, партократия – власть какой-то партии, то идеократия – это власть ложной идеологии над обществом, государством, человеком. Партия как субъект идеологической экспансии подчиняет идеологическому заданию государство, общество, сознание и образ жизни людей. По-бедивший марксистский коммунизм (марксизм-ленинизм) – самая тотальная и ради-кальная доктрина, нацеленная на разрушение христианской цивилизации и традиционных устоев жизни. Мания богоборчества неизбежно является и наиболее человеконенавистнической – «как один умрём в борьбе за это». Воплощение радикальной утопии всегда и везде вызывало огромные разрушения и наибольшее в истории истребление людей.
Россия с самого начала рассматривалась большевиками идеоманами в качестве плацдарма мировой революции. Основная задача на захваченном плацдарме – мобили-зовать все ресурсы для всемирной экспансии идеократии. Богатейшие материальные, культурные, человеческие ресурсы России были брошены на создание бастиона коммунизма. Впоследствии каждая захваченная идеократией страна превращалась в опору для дальнейшей экспансии и мирового господства (всемирной революции). Зако-номерности действия носителей идеомании во всех странах оказываются одинаковы-ми. Везде разрушаются экономика, природа, культура, приносятся бесчисленные чело-веческие жертвы, ибо только так можно создать бронированный кулак для завоевания мира. Эти круги ада опознаются в любой коммунистической стране.
Российская история ХХ века и определилась борьбой идеократии с органичными формами жизни. Вскоре после октября семнадцатого большевики поняли, что коммунистическая утопия воспринимается большинством населения враждебно, она отторгается на генном уровне. Русскому народу изначально были чужды основы тоталитарного строя: привычка к механической дисциплине и жестокость (на чём пришёл к власти мирным путём Гитлер). Поэтому для захвата страны им пришлось развязать красный террор и кровавую пятилетнюю Гражданскую войну. На ленинском этапе партия идеологических маньяков захватывает го-сударственную власть, в стране насаждается идеократия. При сталинизме идеократия подчиняет все сферы общественной и личной жизни. Система тотальной лжи и насилия нацелена на превращение людей в идеологических маньяков (перековка). Неподдающийся человеческий материал (враги народа) подлежит ликвидации, что обусловливает необходимость перманентного большого террора. При этом невиданные человеческие жертвы свидетельствуют о том, что навязываемая идеология абсолютно враждебна русскому народу.

В развязанной большевиками Гражданской войне Белое движение было обрече-но, ибо не было народным и не могло им быть. Оно организовано общественными слоями, веками находившимися в отрыве от народа, и в критической ситуации эту пропасть преодолеть было невозможно. Духовному помутнению общества Белое дви-жение не смогло противопоставить подлинное возрождение национального духа. Ма-нифесты Белого сопротивления сводились к призывам либо назад, к республике, либо назад, к монархии и единой неделимой. Не было образа будущего, и не было ответов на новые исторические вызовы.
Не обошло разложение и низовые сословия. После крушения монархии, потери веры, от безысходного отчаяния в крестьянстве прорвалась агрессия. С попранием святынь всё предстало лживым и обманным. Эта ситуация благоприятствовала деклассированным элементам, которых достаточно во всяком обществе во все времена, но которым в нормальной жизни указано подобающее место. Асоциальная голытьба мобилизуется, организуется и направляется большевистскими комиссарами.
В деревне жгли усадьбы, рушили храмы, раскулачивали и разворовывали по преимуществу антисоциальные элементы. Народные массы некоторое время занимали пассивную позицию. Крестьяне ощутили не сразу смертельную опасность большевизма, но когда разобрались – было поздно. Это состояние людей, попавших вдруг в гибельные условия не по своей вине. В сложившейся ситуации крестьянство было способно только на разрозненное спорадическое сопротивление. Но локальные крестьянские бунты были главной опасностью для Советов, поэтому подавлялись от-борными большевистскими силами с наибольшей жестокостью.
Крестьянские массы оказались вброшенными в катастрофическую ситуацию и не смогли быстро различить настоящих врагов. Союзников не было, и не было реальных возможностей совершить скорый и верный выбор. Ведущие сословия царской России обрекли крестьянство на многолетнюю кровавую борьбу с большевизмом. Слабость крестьянства во многом объясняется двухвековым закабалением, отсутствием авторитетного голоса Церкви, духовным блудом интеллигенции. Тем не менее и крестьяне проявили равнодушие к судьбе своей Родины в решающий исторический момент, одержимость социальной местью, склонность к безответственной вольнице и хаосу. Но даже эти вины не являлись проявлением национального характера, но были болезненной реакцией на трагическое положение. Основная же вина лежит на ведущих сословиях – за активное и долголетнее разрушение русской государственности.
Таким образом, вину за происшедшее в равной мере несут все классы и сословия России. Наиболее велика вина культурного слоя, ибо в нём созревали и им внедрялись в народ идеи, которые определили трагический ход событий. Особенно тяжкий грех лежит на интеллигенции, которая на протяжении предреволюционного столетия по-следовательно раскрепощала духи, овладевшие Россией в 1917 году. Надежда Яков-левна Мандельштам описывала внутренние причины и мотивы продажности интелли-генции, большая часть которой стала служить большевикам не за страх, а за совесть: «Психологически всех толкал на капитуляцию страх остаться в одиночестве и в сто-роне от общего движения, да ещё потребность в так называемом целостном и орга-ничном мировоззрении, приложимом ко всем сторонам жизни, а также вера в проч-ность победы и вечность победителей. Но самое главное – это то, что у самих капи-тулянтов ничего за душой не было».
Так трагически раскрывались последствия пре-ступления культурных сословий через незыблемые устои, последствия предательства и разложения таких далеко не аб-страктных идеалов, как вера, долг, служение, честь. Разрушение священного центра национальной государственности мгновенно превратило жизнь в ад.

В период Гражданской войны и военного коммунизма идеократический режим пытается решить несколько задач. Структура государственной власти реорганизуется в целях идеологической экспансии в России и за рубежом. Создаётся жёсткий репрес-сивный аппарат: ЧК, Части особого назначения (ЧОН), Красная армия, институт по-литкомиссаров. Выковывается стержень режима – партаппарат. Предпринимается по-пытка идеологического блицкрига – быстрого захвата всех сфер жизни до того, как они смогут организоваться для отпора, – в этом цель политики военного коммунизма. Наносятся судорожные, жестокие удары по силам потенциального сопротивления – в первую очередь по крестьянству и Церкви. Государство становится воинственно атеистическим. Православие осознаётся как главный духовный противник режима. Происходит окончательное объединение сил, враждебных духовным основам нации – русскому Православию.
Защита и укрепление первого плацдарма идеократии обошлись, по подсчётам историков, в пятнадцать миллионов человеческих жизней. Это говорит о том, что народ сопротивлялся чужеродной идеологии, для насаждения которой отмобилизованные отряды громили поочередно разрозненные слои общества. Но для полной победы режиму пришлось привлечь «интернационалку» (Ф.М. Достоевский): решающую роль в Гражданской войне сыграли патологически жестокие карательные отряды из сотен тысяч инородцев.


Инфернальная лениниана

Бесспорна уникальная роль Ленина в российской катастрофе 1917 года и в по-следующих глобальных катаклизмах ХХ века. Грандиозность содеянного им провоци-рует на создание величественной мифологии: не случайно автора наиболее кровавой диктатуры в истории ещё недавно называли самым человечным из людей. Но и теперь нередко можно услышать, что он великий гуманист, гениальный политик, культур-нейший человек. Для реального понимания феномена Ленина необходимо, не отвлека-ясь на «гуманистические» нюансы, определить то, чем никто, кроме него, не обладал. Главное в Ленине – идеологическая маниакальность, одержимость разрушением, абсолютный цинизм и беспринципность, благодаря которым он явился первым в чере-де кровавых диктаторов ХХ века. Все они были учениками Ленина – продолжили то, на что Ленин решился впервые в истории. Но никто не превзошёл учителя, ибо неко-торые деяния Ленина никто не смог повторить впоследствии.
Прежде всего, Ленин был первым партийным вождём, который строил и содер-жал политическую партию на деньги от кровавых грабежей (экспроприации – «эксов») и финансовых афёр; при этом и сам многие годы комфортабельно жил на награблен-ные средства. Ленин довёл до совершенства концепцию революционного захвата вла-сти, для чего эффективно использовал все необходимые наработки классиков социа-лизма и марксизма и беспощадно отбросил всё «устаревшее» или слишком гуманное. На основе этого руководства к действию Ленин впервые в истории создал спаянную жёсткой дисциплиной и кровью массовую революционную партию. Ленин разработал тактику революционного переворота, учитывающую опыт всех предшествовавших революций; её беспредельно циничный алгоритм позволяет определить слабые места свергаемой государственности, все возможные общественные опоры, а также всех реальных противников, которые подавляются или уничтожаются в упреждающем режиме. Никто до Ленина так цинично и жёстко не захватывал власть, сметая на своём пути все принципы и святыни и уничтожая всех мешающих. Затем Ленину удалось взнуздать страну до невероятно жестокой и кровопролитной Гражданской войны, жертвы которой достигают пятнадцати миллионов человек. Для полной победы революции Ленин первым (хотя и на эффективном обобщении всего предшествующего опыта) разработал теорию и внедрил в практику систему тотального государственного террора. По сравнению с большевистским террором все предшествовавшие и последующие его виды были ограниченными в пространстве и во времени, в степени жестокости и в массовости. Ленин внедряет концлагеря (к 1920-м годам их было около 90) и регулярный массо-вый расстрел заложников, то есть истребление большого количества людей, ни в чём не виновных даже с точки зрения «революционной законности». Ленин впервые в истории инициировал массовый голод для расправы над непокорным населением своей страны: страшный голод 1921–1922 годов унёс жизни около пяти миллионов человек. Никто, кроме Ленина, не использовал для внутреннего террора в таком количестве интернациональный люмпен: из военнопленных австро-венгерской, немецкой, чешской, турецкой армий, из латышских стрелков, китайских волонтёров, революционеров-интернационалистов формировались ударные, заградительные, охранные и карательные отряды: «Формирование немецко-венгерской дивизии из стойких и дисциплинированных элементов крайне целесообразно» (телеграмма председателю Сибревкома). Ленинский режим впервые в истории применил химиче-ское оружие для истребления граждан своей страны, впоследствии на подобное ре-шился только иракский диктатор Саддам Хусейн. По наущению Ленина были убиты без следствия и суда все члены императорской семьи, включая детей, а также многие родственники и слуги (всего более сорока человек). Кровавая расправа над свергнутым главой государства и его семьёй – беспрецедентна в Новой и Новейшей истории. За сто с лишним лет до этого в годы Великой французской революции был казнён король Франции, но после Ленина ни один узурпатор и диктатор не решился на что-либо подобное. Сталин уничтожил людей несравненно больше Ленина, но Ленин инфернальнее. Сталин как верный ученик только использовал и совершенствовал авторскую методологию Ленина. К тому же можно представить, что Ленин был бы непревзойдён, если бы действовал не пятилетку, а десятилетия.
Надо сказать, что все диктаторы совершали злодеяния ради какой-то возвышен-ной и позитивной мифологии, выражаемой на языке своей национальной культуры. Для Гитлера заветной мечтой была «Великая Германия» как «тысячелетний рейх», он почитал германский эпос о нибелунгах и музыку Вагнера. Для Мао Цзэдуна – «Вели-кий Китай» как «Поднебесная» с некоторыми ремарками конфуцианства. Все диктаторы либо были к чему-то или к кому-то сентиментально привязаны, либо искусственно создавали образ проявления своих человечных качеств. Ленин же и в этом беспрецедентен: он ненавидел всё в России и не признавал ценным ничего в человечестве. Даже кровавый Сталин имел детей и иногда к ним благоволил. Все ценности и святыни, виды и формы миропорядка, всех людей Ленин подвергал циничным насмешкам и грязной хуле. Бердяев называл Ленина «гением бранной речи», которой удостаивались не только враги, но и ближайшие соратники: «Всегда успеем взять говно в эксперты… Шваль и сволочь, не желающая предоставлять отчёты… Приучите этих говнюков серьёзно отвечать… Идиотка… дура» (всё это – на официальных документах, последнее – о Розе Люксембург). Непрерывно матерился он на заседаниях «самого образованного» правительства. Таким образом, во всём Ленин вёл себя как человек, для которого единственной ценностью было тотальное разрушение само по себе. Ленин был первым идеологическим маньяком в истории, вполне реализовавшим свои патологические фантасмагории.
Для реализации проектов демонической одержимости необходима мощь госу-дарственной власти, сосредоточенная в одних руках и направленная на вожделённое кровопийство, то есть необходима неограниченная диктатура: «Научное понятие диктатуры означает не что иное, как ничем не ограниченную, никакими законами, никакими абсолютно правилами не стесненную, непосредственно на насилие опи-рающуюся власть». Понятно, что ни к какой науке это определение отношения не имеет, кроме науки заплечных дел, непревзойдённым мастером которых и был Ильич. Но утверждение «научности понятия» нужно, чтобы создать какую-то видимость обоснованности – для жаждущих самообмана интеллектуалов. Пресловутая формула «диктатура пролетариата» означала личную диктатуру вождя в партии и в стране, что Ленин и не скрывал: «Речи о равенстве, свободе и демократии в нынешней обста-новке – чепуха… Я уже в 1918 г. указывал на необходимость единоличия, необходи-мость признания диктаторских полномочий одного лица с точки зрения проведения советской идеи… Решительно никакого противоречия между советским (т.е. социа-листическим) демократизмом и применением диктаторской власти отдельных лиц нет… Как может быть обеспечено строжайшее единство воли? Подчинением воли тысяч воле одного… Волю класса иногда осуществляет диктатор, который иногда один более сделает и часто более необходим». В этом Ленин следовал не российским традициям, а учению Маркса, который предрекал пролетариату двадцать, а при необ-ходимости и пятьдесят лет классовых боёв и гражданской войны «не только для того, чтобы изменить существующие условия, но чтобы и самим изменяться». Военный коммунизм – это «Коммунистический манифест» К. Маркса и Ф. Энгельса в действии. Но если последователи Ленина были лишь его эпигонами, то предшественники выглядят замшелыми теоретиками по сравнению с ленинским сатанинским титанизмом в действии.
О беспримерно циничной ленинской лживости писал профессор С.Г. Пушкарев: «Конечно, политика – это профессия, в которой трудно сохранять моральную чистоту. Многие политические деятели давали обещания, которых потом не исполняли, или прямо обманывали народ, но не было такого разностороннего и искусного мастера политического обмана, каким был Ленин. Все лозунги, провозглашенные им в 1917 году, все его обещания по основным вопросам внутренней и внешней политики представляли собой преднамеренный обман – в полном согласии с его моралью. Вот некоторые примеры этих ложных лозунгов и обещаний. Основной лозунг (и основная цель): “Вся власть советам рабочих и крестьянских депутатов, избранных всем трудящимся населением”. Намерения: неограниченная власть (“диктатура”) коммунистической партии. Лозунг: “Вся земля крестьянам”; программа: национализация земли, то есть переход её в собственность государства. Лозунг (в 1917 году): армия с выборными командирами и с правом солдат “проверять каждый шаг офицера и генерала”. Реализация: строжайшая дисциплина в Красной Армии с правом назначаемых командиров применять оружие против неповинующихся солдат. Лозунг: “Всеобщий демократический мир”. Намерение: организовать “революционные войны” для завоевания Европы».
Когда исполнили свою роль дооктябрьские анархо-коммунистические лозунги (власть – советам, землю – крестьянам, фабрики – рабочим), направленные на раз-рушение старого режима, Ленин потребовал от партии преодолеть период революци-онного беспорядка и мобилизоваться на создание нового, революционного порядка. Надо сказать, что Ленин никогда не менял своих стратегических целей, но он был виртуозом политической конъюнктуры, во имя захвата и удержания власти он всегда был готов сменить тактику – вплоть до противоположной. Поэтому после октябрьско-го переворота лозунги поменялись радикально. Иезуитская принципиальная лживость Ильича поражала даже близких соратников. Можно сказать, что Ленин был первым постмодернистом в политике.
Конечно, насаждение нового порядка не могло не вызвать сопротивления в об-ществе, хотя сначала оно было слабым и неорганизованным. Но главный идеолог дав-но предвидел, что новый строй невозможно навязать без массовых репрессий: ещё в 1914 году он требовал «превращения войны империалистической в беспощадную гра-жданскую войну». И большевики развязывают её в стране со всей возможной жестоко-стью. В результате Ленин запустил репрессивный маятник террора в полную силу: обман и насилие, насилие и обман поочередно и одновременно ковали нового человека и истребляли непокорных.
Известна бесчеловечная жестокость, с какой Ленин насаждал красный террор, рассылая директивы большевистским вождям: «Необходимо провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов, белогвардейцев. Сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города… Надо поощрять энергию и массовидность террора… Открыто выставить принципиально и политически правдивое (а не толь-ко юридически-узкое) положение, мотивирующее суть и оправдание террора… Суд должен не устранить террор… а обосновать и узаконить его принципиально, ясно, без фальши и без прикрас». Как руководитель правительства Ленин постоянно требо-вал ужесточения репрессий: «Навести массовый террор, расстрелять и вывезти сотни проституток, спаивающих солдат, бывших офицеров и т.п. Ни минуты про-медления» (в Нижний Новгород); «Расстрелять заговорщиков и колеблющихся, нико-го не спрашивая и не допуская идиотской волокиты» (в Саратов); «вешать под видом “зелёных” (мы потом на них и свалим) чиновников, богачей, попов, кулаков, помещи-ков. Выплачивать убийцам по 100 тысяч рублей»; «Я предлагаю назначить следст-вие и расстрелять виновных в ротозействе»; «Позором было колебаться и не рас-стреливать за неявку»; «назначить своих начальников и расстреливать заговорщиков и колеблющихся, никого не спрашивая, не допуская идиотской волокиты» (уполномоченному Наркомпрода); «Повесить (непременно повесить, дабы народ видел) не меньше ста заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. Опубликовать их имена. Отнять у них хлеб. Назначить заложников… Сделать так, чтобы на сотни вёрст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц-кулаков» (указание в Пензу). В резолюции на письме Дзержинскому о тысячах пленных казаков: «Расстрелять всех до единого».
Ленин более всех взнуздал атмосферу кровопийства, и большевистские вожди не отставали друг от друга в степени жестокости. В подписанном Свердловым документе, основные положения которого явно исходили от Ленина, «всем ответственным товарищам, работающим в казачьих районах», предписывалось: «Необходимо признать единственно правильным самую беспощадную борьбу со всеми верхами казачества путём поголовного их истребления… Провести массовый террор против богатых казаков, истребив их поголовно; провести беспощадный массовый террор по отношению ко всем вообще казакам, принимавшим какое-либо прямое или косвенное участие в борьбе с Советской властью». При людоедском режиме Ленина заурядным выглядел приказ М. Тухачевского по подавлению там-бовского крестьянского восстания: «Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитать, чтобы облако удушливых газов рас-пространилось по всему лесу, уничтожая всё, что  в нём пряталось». Тухачевский приказал расстреливать всех мальчиков, которые были выше пояса мужчины. В общем, Ленин целенаправленно реализовывал на практике свою установку: «Пусть вымрет 90% русского народа, лишь бы осталось 10% к моменту всемирной революции».
Непревзойдён Ленин как теоретик и практик богоборчества. Религиозная сфера была предметом его сугубой расстрельной опеки: «Попов надлежит арестовывать как контрреволюционеров и саботажников, расстреливать беспощадно и повсеме-стно. И как можно больше. Церкви подлежат закрытию. Помещения храмов опеча-тывать и превращать в склады» (1 мая 1919 года, Дзержинскому). Религиозные праздники настолько донимали вождя, что по поводу празднования дня Николая Чудотворца 25 декабря 1919 года он указывает: «Мириться с “Николой” глупо, надо поставить на ноги всё чека, чтобы расстреливать не явившихся на работу из-за “Николы”». В знаменитом письме Молотову для членов Политбюро от 19 марта 1922 года Ленин категорически требует: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются сотни, если не тысячи, трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией, не останавливаясь перед подавлением какого угодно сопротивления… Нам во что бы то ни стало необходимо провести изъятие церковных ценностей самым решительным и самым быстрым образом, чем мы можем обеспечить себе фонд в несколько сотен миллионов золотых рублей (надо вспомнить гигантские богатства некоторых монастырей и лавр)… Если необходимо для осуществления известной политической цели пойти на ряд жестокостей, то надо осуществить их самым энергичным образом и в самый короткий срок, ибо длительного применения жестокостей народные массы не вынесут… Мы должны именно теперь… дать самое решительное и беспощадное сражение черносотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий… Политбюро даст детальную директиву судебным властям, тоже устную, чтобы процесс против Шуйских мятежников, сопротивляющихся помощи голодающим, был проведён с максимальной быстротой и закончился не иначе, как расстрелом очень большого числа самых влиятельных и опасных черносотенцев г. Шуи, а по возможности также и не только этого города, а и Москвы и нескольких других духовных центров… Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо теперь проучить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». В результате Ленин инициировал в России самые массовые и кровавые в истории религиозные гонения и истребление верующих, насадил режим государственного атеизма. Гнусная ругань по поводу религии и Церкви при всякой возможности, а также людоедский пафос в борьбе с духовенством и верующими говорят об одержимости Ленина манией богоборческого титанизма.
Масштабы и последствия деятельности Ленина бесспорно огромны. Но называть его на этом основании «великим политиком» и «гениальным человеком» – значит не понимать его сущность. Основным отличительным свойством Ленина была беспреце-дентная кровавость его деяний: по огромности, тяжести и изощренности злодеяний он уникален. Поэтому Ленин является прежде всего величайшим в истории злодеем. А рассуждения на тему, насколько таковой может быть «гуманным», «интеллигентным», «кристально честным» и прочее, могут казаться убедительными только для людей с ущербной нравственностью или недостатком ума. Многим из тех, кто признает чудо-вищность содеянного Лениным, свойственна романтизация образа злодея: если че-ловек совершил глобальные деяния, отвергнув при этом все признаки человечности, поправ все традиции, законы, нравственные повеления, святыни, пролив моря крови, то это хоть и злодей, но гений. А значит, «право имеет» и во многом оправдан. Культ Наполеона разоблачили Лев Толстой и Фёдор Достоевский, но глубоко внедрённый в душевное подполье «маленького человека» синдром наполеонизма вынуждает оправ-дывать злодейство: чем оно масштабнее – тем легче выводится из разряда преступле-ний, и легитимируется в качестве гениального.
Между тем если непредвзято присмотреться к облику Ленина, то можно увидеть, что он не обладал ни одним из качеств гениальности. Сотворить то, что он натворил, ему позволили звериная жестокость и злобность, абсолютный цинизм, бешеная энер-гия разрушения. Средний ум и невыдающиеся способности Ленина для этого не были преградой. Напротив, неумение масштабно и универсально мыслить, отсутствие мно-гих человеческих качеств облегчали возможность всецело сосредоточиться на главном деле жизни – тривиальных шельмованиях, переворотах, массовых убийствах. Великие мастера русского языка находили для описания Ленина беспощадно жёсткие образы, рисующие недочеловека, античеловека: «В сущности, – подумал я, – этот человек, такой простой, вежливый и здоровый, – гораздо страшнее Нерона, Тиверия, Иоанна Грозного. Те, при всём своём душевном уродстве, были всё-таки людьми, доступными капризам дня и колебаниям характера. Этот же – нечто вроде камня, вроде утёса, который оторвался от горного кряжа и стремительно катится вниз, уничтожая всё на своём пути. И при том – подумайте! – камень, в силу какого-то волшебства – мыслящий. Нет у него ни чувств, ни желаний, ни инстинктов. Одна острая, сухая не-победимая мысль: падая – уничтожаю» (А.И. Куприн). Наиболее адекватно характе-ризуют Ленина грубые слова Ивана Бунина: «Выродок, нравственный идиот от рож-дения, Ленин явил миру как раз в самый разгар своей деятельности нечто чудовищное, потрясающее; он разорил величайшую в мире страну и убил несколько миллионов че-ловек – и всё-таки мир настолько сошёл с ума, что среди бела дня спорят, благоде-тель он человечества или нет?». Великий Пушкин и здесь прав: действительно «гений и злодейство – две вещи несовместные». Можно, конечно, назвать Ленина гениальным злодеем или злым гением, но это уже инфернальные характеристики, которые вполне адекватно отображают предмет или субъект.


Поместный собор и патриарх

Противостояние коммунизму со стороны православного народа началось после того, когда на Церковь обрушились свирепые гонения. Но даже в годы Гражданской войны в народе и у его духовных пастырей недоставало осознания инфернальной сущности коммунизма. Свидетельством этого являются документы Поместного со-бора Русской Православной Церкви 1917–1918 годов и послания патриарха Тихона.
Собор не был готов дать надлежащей оценки новому режиму, который уже в 1918 году планировал полное уничтожение Церкви. Большинство церковных деятелей видело в большевиках разбойников, узурпаторов и гонителей Церкви, но не противохристианскую силу, планомерно готовившую истребление Церкви и гибель человечества. Хотя сущность коммунизма к тому времени достаточно проявилась в учении его основоположников и в бесчеловечной практике, на Соборе раздались только отдельные обличительные голоса. Протоиерей В.И. Востоков назвал социа-лизм-коммунизм «антихристианским движением», «антихристианским злым явлением». Вину за распространение этой «заразы» он возлагал на русскую интеллигенцию, в том числе и на церковнослужителей. Он призывал к всенародному покаянию за «наше попустительство развитию в стране злых учений и насилия». Но такое глубокое осмысление коммунизма ещё не было доступно православному народу. Предложение протоиерея В.И. Востокова вынести от лица Собора разоблачающее суждение о «тлетворности учения социализма» не получило поддержки.
Патриарх Тихон впервые обличает кровавые беззакония в послании от 19 января 1918 года: «Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело, это – поистине дело сатанинское, за ко-торое подлежите вы огню гееннскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной… Анафематствуем вас… Закли-наем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какие-либо общения: “Изъмите злаго от нас самих” (1 Кор 5:13)». Здесь происходящее адекватно определяется как поистине дело сатанинское.
В послании июля 1918 года патриарх вновь указывает на основную причину российских бедствий – духовную болезнь отпадения от Бога: «Где причина этой длительной болезни, повергающей одних в уныние, других в отчаяние? Вопросите вашу православную совесть, и в ней найдёте ответ на этот мучительный вопрос. Грех, тяготеющий над нами, – скажет она вам, – вот сокровенный корень нашей болезни, вот источник всех наших бед и злоключений. Грех растлил нашу землю, расслабил духовную и телесную мощь русских людей. Грех сделал то, что Господь, по слову пророка, отнял у нас и посох, и трость, и всякое подкрепление хлебом, храброго вождя и воина, судию и пророка, и прозорливого и старца (Ис 3:1-2). Грех помрачил наш народный разум, и вот и мы ощупью ходим во тьме, без света, и шатаемся, как пьяные. Грех разжёг повсюду пламень страстей, вражду и злобу, и брат восстал на брата, тюрьмы наполнились узниками, земля упивается невинной кровью, проливаемою братскою рукою, оскверняется насилием, грабежами, блудом и всякою нечистотою. Из того же ядовитого источника греха вышел великий соблазн чувственных земных благ, которыми и прельстился наш народ, забыв об едином на потребу. Мы не отвергли этого искушения, как отверг его Христос Спаситель. Мы захотели создать рай на земле, но без Бога и Его святых заветов. Бог же поругаем не бывает. И вот мы алчем, жаждем и наготуем на земле, благословенной обильными дарами природы, и печать проклятия легла на самый народный труд и на все начина-ния рук наших. Грех, тяжкий, нераскаянный грех вызвал сатану из бездны, извергающего хулу на Господа и Христа Его и воздвигающего открытое гонение на Церковь. О, кто даст очам нашим источники слёз, чтобы оплакать все бедствия, порождённые нашими всенародными грехами и беззакониями, – помрачение славы и красоты нашего Отечества, обнищание земли, оскудение духа, разорение градов, поругание храмов и святынь и всё это потрясающее самоистребление великого народа, которое сделало его ужасом и позором для всего мира. Где же ты, некогда могучий и державный русский православный народ? Ужели ты совсем изжил свою силу? Как исполин, ты, великодушный и радостный, совершал великий, указанный тебе свыше путь, благовествуя всем мир, любовь и правду. И вот ныне ты лежишь, поверженный в прах, попираемый твоими врагами, сгорая в пламени греха, страстей и братоубийственной злобы. Неужели ты не возродишься духовно и не восстанешь снова в силе и славе своей? Неужели Господь закрыл для тебя источники жизни, погасил твои творческие силы, чтобы посечь тебя, как бесплодную смоковницу? О, да не будет сего… Пусть каждый из нас попытается очистить свою совесть пред духовным отцом и укрепиться приобщением Животворящего Тела и Крови Христовых. Да омоется вся Русская земля, как живительной росой, слезами покаяния и да процветёт снова плодами духа».
Судя по происходившему на русской земле, огненные слова патриарха нашли небольшой отклик в душе недавно православного народа. Но и святитель характеризу-ет основную пагубу времени как соблазн чувственных земных благ, тогда как в России разгулялись бесы гораздо более зловещие. В последующих посланиях патриарх ана-фематствует совершающих насилия и убийства, оскверняющих святыни, посягающих на церковное имущество, но в них не разоблачается инфернальная сущность комму-низма-большевизма. Патриарх квалифицировал новый режим как власть кесаря, по-рождённую силами мира сего, в то время как режим государственного атеизма уже проявил себя как радикально богоборческий.

В конце 1917 года большевики отобрали у Церкви землю, имущество, учебные заведения. 20 января 1918 года Ленин подписал декрет СНК «Об отделении церкви от государства и школы от церкви», где сказано: «Никакие церковные и религиозные об-щества не имеют права владеть собственностью. Прав юридического лица они не имеют… Все имущества существующих в России церковных и религиозных обществ объявляются народным достоянием». Конфискуются церковные здания и богослу-жебные предметы, которые верующие могут получать у государства только «в пользо-вание»; церковная организация и иерархия не признаются законом, закрываются ду-ховные учебные заведения, начинаются гонения на верующих. Во исполнение этой директивы по всей стране начались разгромы и ограбления храмов, преследование духовенства. 30 мая 1919 года Ленин пишет записку в Оргбюро ЦК, где требует исключить из партии верующих, изъять из продажи «книги духовного содержания, отдав их в Главбум на бумагу». С этого начинается жёсткая антирелигиозная цензура. Для разгрома Церкви используется инициированный большевиками голод в Поволжье. В начале 1919 года по личному указанию Ленина по всей России кощунственно вскрываются и выбрасываются мощи святых. В 1920 году Дзержинский в письме к Лацису утверждал, что без помощи ВЧК с попами справиться будет невозможно. Отныне карательные органы становятся во главе атеи-стов и безбожников в борьбе с религией.
При разгуле открытого богоборчества патриарх Тихон наотрез отказывается бла-гословлять Белое движение, а по отношению к большевикам пытается занять позицию умиротворения. В послании от 26 июля 1918 года он пишет: «Мы, служители Христовой Истины, подпали под подозрение у носителей современной власти в скрытой контрреволюции, направленной, якобы, к ниспровержению советского строя. Но мы с решительностью заявляем, что такие подозрения несправедливы, установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа… “Повинуйтесь всякому человеческому начальству в делах мирских” (1 Пётр 2:13)…  не подавайте никаких поводов, оправдывающих подозрительность советской власти, подчиняйтесь и её велениям, поскольку они не противоречат вере и благочестию».
Большинство иерархов Церкви стремились остановить кровопролитие и сохра-нить церковную организацию, поэтому они не обличали сатанинского характера большевистского режима явно, искали с ним компромисса в то время, когда его дей-ствия вопиюще противоречили вере и благочестию христиан. Это свидетельствовало о непонимании сущности той силы, которая обрушилась на Россию и Церковь. При сатанинском режиме невозможно сохранить церковную организацию, пытаясь убла-жить его компромиссами и славословиями. Всеобщее заблуждение относительно природы коммунизма и было решающей причиной того, что духовные силы России оказались ослабленными, раздробленными и разгромленными поочередно. В этот период сложилось двусмысленное, компромиссное отношение православных людей и церковного руководства к режиму государственного атеизма, периодически воспаляющегося до богоборчества. С одной стороны, это отношение вобрало тради-ционное для русского общества неразличение духов зла, с другой же – закладывало основы двоемыслия в будущем, ослабляло духовное противостояние богоборчеству. Впервые проявилось, что попытки церковного руководства (ради сохранения церковной организации) занять умиротворительную позицию по отношению к большевистскому режиму не приводят к смягчению гонений. За годы Гражданской войны было истреблено около тридцати епископов, тысячи священников, десятки тысяч мирян.



ОТСТУПЛЕНИЕ ДЛЯ ПЕРЕГРУППИРОВКИ СИЛ – НЭП (1922–1927 годы)


Маятник террора – оттепелей

Всенародное сопротивление, вылившееся в Гражданскую войну, вынуждает коммунистический режим отказаться от попытки внедрения во все сферы жизни. Впервые проявилась закономерность экспансии идеократии: тотальные наступления (военный коммунизм, большой террор), наталкиваясь на сопротивление, сменяются периодами НЭПов – оттепелей. Перед угрозой потери власти в России – плацдарма для захвата всего мира – идеологические силы вынуждены отступить для перегруп-пировки, мобилизации, выбора очередного направления удара, разработки новых ме-тодов захвата. Выдохшийся в наступлении режим втягивает в период оттепелей «щу-пальца» и вынужден выпустить часть захваченных сфер, чтобы эксплуатировать их энергию для собственного выживания. Используя широкий спектр средств – прельще-ние, фикции, иллюзии, обман, подкуп, шантаж, запугивание, – идеократия стремится инфицировать все сферы. После укрепления и перегруппировки сил она неизбежно начинает наступление в новом направлении.
Во времена отступлений-оттепелей режим вынужден жертвовать многим, чтобы сохранить главное: возможности и силы для возобновления экспансии. Контроль над частной жизнью может быть ослаблен для сохранения контроля над жизнью общественной. В сфере культуры идеологическое давление может уменьшиться ради жёсткой централизации экономики – материальной базы режима. Но и экономика может освобождаться, если без этого невозможно удержать ускользающую власть. Коммунистический режим может пожертвовать и монополией на государственную власть, чтобы сохранить партию – структуру власти. Даже госу-дарственной властью идеологические силы могут в конечном итоге поступиться как последней жертвой, если трансформацию власти можно использовать для сохранения идеологического контроля в иных формах.
На главном плацдарме – в России – идеологические кадры будут держаться за власть всеми силами и до последней возможности, если даже для этого потребуется сменить все лозунги, мимикрируя – подражая любым формам, вплоть до антикомму-нистических, при сохранении своей природы. Ибо наличие этого плацдарма дает воз-можность для броска в новом направлении. Коммунистическая идеократия не спо-собна по собственной воле предоставить свободу личности, обществу и религии, ибо коммунизм есть самая радикальная в мировой истории антихристианская, антиобщественная и античеловеческая сила. Но режим может идти на временный и вынужденный компромисс с религией, культурой и с экономическими доктринами, стремясь использовать их в своих целях. Недостаток сил подавления и угроза потери власти вынуждают режим ослабить давление в хозяйственной и культурной сферах. Бухарин бросил крестьянам: «Обогащайтесь!» – ибо это богатство понадобится для усиления средств экспансии. При некотором послаблении режим стремится контро-лировать решающие рубежи – командные высоты экономики в руках советской власти, Пролеткульт.
Таким образом, оттепель является закономерным этапом идеологической ок-купации, когда происходит перегруппировка сил перед новым наступлением или пе-ред сменой направления удара. В революции – захватили государственную власть, в Гражданской войне – отстояли захваченное. Но ещё предстояло «перелопатить» без-брежную крестьянскую Россию с традиционным укладом жизни, с православным жиз-неощущением, для чего требовались новые кадры. Для завоевания власти хватило куч-ки революционеров – партии. Чтобы власть отстоять, пришлось создавать ЧК, ЧОН и Красную армию. Но чтобы огромную страну превратить в ресурс для всемирной экс-пансии, была необходима качественно иная армия. Идеологические силы сосредото-чиваются на главной задаче – подготовке рекрутов для тотального наступления. Во имя этого реформируется и армия: «Наша Красная Армия готовится для величайших идеальных целей, для освобождения человечества, для защиты угнетённых классов» (М.И. Калинин). В этот период большевистские вожди рассматривали Россию как плацдарм мировой идеократии. Сталин писал в 1923 году о революционной ситуа-ции в Германии: «Несомненно, победа немецкой революции перенесёт центр всемир-ной революции из Москвы в Берлин».
Партия сконцентрировалась на подготовке кадров для захвата всего мира, для чего требовался иной «человеческий материал» по сравнению с тем, который служил захвату власти и её защите. В то время когда в экономике наметились послабления, внутрипартийный режим ужесточается. Одна за другой проходят внутрипартийные чистки, в результате которых партия освобождается от всех сомневающихся и «свобо-домыслящих», от всех оппозиций – левых, правых, центристов. Подвергаются изоля-ции старые партийные кадры – «идеалисты», воспитывается новое поколение – маниакальных догматиков и циничных прагматиков. Расширяется прием новых членов, готовых безоговорочно принять изменившиеся «идеалы» партии и стать трудолюбивыми дворниками революции. Люди с остатками идеалистических «предрассудков» – рецидивами нравственности – сменяются беспринципными и жестокими. Ленинская гвардия меняется на сталинскую. Партийный «идеалист» предан идее, но сохраняет остатки человеческих ценностей, пытаясь идеологически их перетолковать; чтобы заставить его действовать, нужно его убедить идейно. Сознание же догматика не воспринимает ничего, кроме идеологических догм; для приведения его в действие достаточно приказа вождя. Так выковываются кадры для следующей волны мировой революции.


Антирелигиозный шабаш

Во времена отступлений-оттепелей идеократический режим вынужден жертво-вать многим, чтобы сохранить главное: возможности и силы для возобновления экс-пансии. Но на всех этапах богоборческий режим нацелен на искоренение религии. При НЭПе смягчается давление режима в экономической жизни, что компенсируется новыми репрессиями против Церкви. При этом жёстокие удары сочетаются с политикой внутреннего разложения Церкви. С весны 1922 года проводится кампания по изъятию церковных ценностей. Её вдохновителем был сам верховный вождь боль-шевиков. В секретном письме Молотову от 19 марта 1922 года Ленин требует начать жесточайшие репрессии против верующих христиан: «Для нас данный момент представляет из себя… единственный момент, когда мы можем 99-ю из 100 шансов на полный успех разбить неприятеля наголову. Именно теперь… мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией… Никакой момент, кроме отчаянного голода, не даст нам такого настроения широких крестьянских масс, который бы либо обеспечивал нам сочувствие… либо, по крайней мере, обеспечил бы нам нейтрализирование этих масс… именно теперь… дать самое решительное и беспощадное сражение чер-носотенному духовенству и подавить его сопротивление с такой жестокостью, чтобы они не забыли этого в течение нескольких десятилетий». Ленин заклинает своих соратников провести кампанию изъятия церковных ценностей «с беспощадной решительностью, безусловно, ни перед чем не останавливаясь и в самый кратчайший срок. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше. Надо теперь про-учить эту публику так, чтобы на несколько десятков лет ни о каком сопротивлении они не смели и думать». В мае 1922 года по инициативе Ленина Политбюро при-нимает решение: «Дать директиву Московскому трибуналу: 1. немедленно привлечь Тихона к суду. 2. Применить к попам высшую меру наказания». Патриарх Тихон был арестован и подвергался изощрённому давлению, были расстреляны тысячи епископов, священников, мирян, закрыты тысячи храмов. Множество христиан, сопротивляющихся разгрому Церкви, сослали в лагеря.
Тех, кто проявляет раболепие, до времени оставляют в покое. На фоне жестоких репрессий власть пытается расколоть церковную иерархию, вербуя «своих людей» в епископском корпусе, инициируя обновленчество – своего рода протестантизм на православной почве, поддерживая григорианский Временный Высший Церковный совет. Обновленцы, славящие Ленина как «борца за великую социальную истину», опережающие друг друга в заявлениях о преданности и доносах на стойких своих собратьев, пользуются временным благоволением атеистической власти. От периода тотального наступления, когда уничтожается всё чуждое идеологии, вне зависимости от степени лояльности, оттепель отличается «сложным» подходом и выборочными разгромами.
Для планирования и координирования антирелигиозной деятельности в 1922 го-ду при ЦК РКП(б) создаётся Комиссия по отделению Церкви от государства, с 1928 по 1929 год называемая Антирелигиозной комиссией. Эта комиссия, под председательст-вом Емельяна Ярославского, жёстко контролировала деятельность всех религиозных организаций страны. С 1929 года вопросы религиозной политики были перенесены в ведение Секретариата ЦК партии, ибо для режима государственного атеизма на этом этапе одна из основных задач – перестройка сознания людей. В начале 1929 года ЦК рассылает секретный циркуляр «О мерах по усилению антирелигиозной работы», в котором борьба с религией по степени важности приравнивается к классово-политической борьбе.
Помимо антирелигиозных государственных органов, богоборческий режим фор-мирует общественные «приводные ремни». С декабря 1922 года издаётся газета «Без-божник», бессменным главным редактором которой являлся Е.М. Ярославский (на-стоящие имя и фамилия Мине;й Изра;илевич Губельма;н) – идеолог и руководитель ан-тирелигиозной политики в СССР, председатель «Союза воинствующих безбожников». С 1923 года по всей стране создаются кружки воинствующих безбожников; в апреле 1925 года на съезде Общества друзей газеты «Безбожник» создаётся Союз безбожников СССР (в 1929 году переименованный в Союз воинствующих безбожников). Главные лозунги Союза безбожников: «Через безбожие – к коммунизму», «Борьба с религией – это борьба за социализм». С «религиозным дурманом» по всей стране борются миллионы активистов-«безбожников».

В этих сложнейших условиях православный народ проявил невиданную стой-кость в защите святынь и Церкви, но вместе с тем вновь обнажилось недостаточное понимание сущности богоборческого коммунизма. Иерархи Церкви относятся к советской власти как к плохой, но лояльной мирской власти. Недоставало духовной проницательности и мужества осознать: в России впервые в истории к власти пришли силы открыто богоборческие, тотально одержимые злом. Вместе с тем идеологическое заражение затронуло и церковную иерархию – в этом прежде всего причина прокоммунистических соблазнов обновленцев. Наряду с сопротивлением гонениям в Церкви продолжается поиск компромисса с безбожной властью.




БОЛЬШОЙ ТЕРРОР (1927–1941 годы)


Генеральная линия идеократии

В конце НЭПа с трудом восстанавливается разрушенная экономика, ибо она нужна для укрепления режима идеократии. За эти годы очищена и взнуздана партия, ставшая многочисленной и монолитной, её ряды готовы к новому наступлению. Госу-дарственная структура захвачена, но хозяйственная жизнь ещё относительно автоном-на. В естественных условиях государство представляет собой систему управления, ко-ординации автономных сфер. При коммунизме идеология насаждается средствами го-сударственного насилия во всех областях жизни. Тоталитаризм – всевластие госу-дарства – неизбежное следствие идеократического режима.

С 1927 года в индустриализации промышленность нацеливается на производст-во того, что необходимо для нужд экспансии идеократии. Производство товаров на-родного потребления сохраняется в таком количестве и такого качества, чтобы цен-трализованно и дозировано распределять их в соответствии с идеологическими це-лями (от каждого по способностям, каждому по труду). Разрушается органичный уклад промышленности, уничтожаются мелкие и средние предприятия, свёртывается торговля, закрываются рынки. Строятся индустриальные гиганты, ориентированные на военное производство (тракторные заводы – будущие танковые). Промышленность милитаризируется. Вожди большевиков никогда не скрывали, что социалистическая армия «будет не только орудием обороны социалистического общежития против возможных нападений со стороны ещё сохранившихся империалистических госу-дарств, но она позволит оказать решающую поддержку пролетариату этих государств в его борьбе с империализмом» (В.И. Ленин).
К 1928 году индустриализация уничтожила значительную часть лёгкой промыш-ленности. Вместе с тем сельское хозяйство получило самый высокий после революции урожай, сопоставимый с уровнем 1913 года. Но город не способен к товарообмену с деревней, так как разрушено производство той продукции, которая не нужна мировой революции, но в которой нуждается крестьянин. Не имея возможности обменять хлеб на необходимые товары для своей жизнедеятельности и труда, крестьяне оставляют большую часть урожая у себя. Товарообмен между городом и деревней стремительно сокращается, разрушается рынок – естественный механизм саморегулирования хозяйственной жизни. В результате складывается противоестественная ситуация: хлеб в стране есть, но города начинают голодать.

Проблема решается в интересах идеологической экспансии. В это время впервые в сельских регионах СССР складывается механизм, который затем будет воспроизве-дён во всех странах социализма. Крестьянин, естественно, не хочет безвозмездно ли-шаться продуктов своего труда. Режим изымает хлеб насильственно. Вновь, как в годы Гражданской войны, создаются отряды продразверстки. Это разрушает стимулы к производству: в следующем, 1929 году деревня засеяла только треть посевных площадей. Так насильственное изъятие сельхозпродукции требует создания механизма, который насильственно заставлял бы производить эту продукцию. Железный ход истории вполне объективно ставит на повестку дня вопрос о коллективизации деревни, главной задачей которой было уничтожение крестьянства как класса и превращение его остатков в пролетариат.
Несколько фрагментов происходящего в реальной коллективизации, приведён-ные в письме Михаила Шолохова к Сталину (4 апреля 1933 года), дают представление о глубине и масштабах народной трагедии: «…Но выселение – это ещё не самое глав-ное. Вот перечисление способов, при помощи которых добыто 593 т хлеба: 1. Массо-вые избиения колхозников и единоличников. 2. Сажание “в холодную”. “Есть яма?” – “Нет”. – “Ступай, садись в амбар!” Колхозника раздевают до белья и босого сажа-ют в амбар или сарай. Время действия – январь, февраль, часто в амбары сажали це-лыми бригадами. 3. В Ващаевском колхозе колхозницам обливали ноги и подолы юбок керосином, зажигали, а потом тушили: “Скажешь, где яма! Опять подожгу!” В этом же колхозе допрашиваемую клали в яму, до половины зарывали и продолжали допрос. 4. В Наполовском колхозе уполномоченный РК, кандидат в члены бюро РК, Плоткин при допросе заставлял садиться на раскалённую лежанку. Посаженный кри-чал, что не может сидеть, горячо, тогда под него лили из кружки воду, а потому “прохладиться” выводили на мороз и запирали в амбар. Из амбара снова на плиту и снова допрашивают. Он же (Плоткин) заставлял одного единоличника стреляться. Дал в руки наган и приказал: “Стреляйся, а нет – сам застрелю!” Тот начал спускать курок (не зная того, что наган разряженный), и, когда щёлкнул боёк, упал в обмороке. 5. В Варавринском колхозе секретарь ячейки Аникеев на бригадном собрании заставил всю бригаду (мужчин и женщин, курящих и некурящих) курить махорку, а потом бро-сил на горячую плиту стручок красного перца (горчицы) и приказал не выходить из помещения. Этот же Аникеев и ряд работников агитколлонны, командиром коей был кандидат в члены бюро РК Пашинский при допросах в штабе колонны принуждали колхозников пить в огромном количестве воду, смешанную с салом, с пшеницей и с ке-росином. 6. В Лебяженском колхозе ставили к стенке и стреляли мимо головы допра-шиваемого из дробовиков. 7. Там же закатывали в рядно и топтали ногами. 8. В Ар-хиповском колхозе двух колхозниц, Фомину и Краснову, после ночного допроса вывезли за три километра в степь, раздели на снегу догола и пустили, приказав бежать к ху-тору рысью. 9. В Чцкаринском колхозе секретарь ячейки Богомолов подобрал 8 чел. демобилизованных красноармейцев, с которыми приезжал к колхознику – подозревае-мому в краже – во двор (ночью), после короткого опроса выводил на гумно или в лева-ду, строил свою бригаду и командовал “огонь” по связанному колхознику. Если устра-шённый инсценировкой расстрела не признавался, то его, избивая, бросали в сани, вы-возили в степь, били по дороге прикладами винтовок и, вывезя в степь, снова ставили и снова проделывали процедуру, предшествующую расстрелу. 9. (Нумерация нарушена Шолоховым.) В Кружилинском колхозе уполномоченный РК Ковтун на собрании 6 бригады спрашивает у колхозника: “Где хлеб зарыл?” – “Не зарывал, товарищ!” – “Не зарывал? А, ну, высовывай язык! Стой так!”. Шестьдесят взрослых людей, со-ветских граждан, по приказу уполномоченного по очереди высовывают языки и стоят так, истекая слюной, пока уполномоченный в течение часа произносит обличающую речь. Такую же штуку проделал Ковтун и в 7 и в 8 бригадах; с той только разницей, что в тех бригадах он помимо высовывания языков заставлял ещё становиться на ко-лени. 10. В Затонском колхозе работник агитколонны избивал допрашиваемых шаш-кой. В этом же колхозе издевались над семьями красноармейцев, раскрывая крыши домов, разваливая печи, понуждая женщин к сожительству. 11. В Солонцовском кол-хозе в помещение комода внесли человеческий труп, положили его на стол и в этой же комнате допрашивали колхозников, угрожая расстрелом. 12. В Верхне-Чирском колхозе ставили допрашиваемых босыми ногами на горячую плиту, а потом избивали и выводили, босых же, на мороз. 13. В Колундаевском колхозе разутых для допроса колхозников заставляли по три часа бегать по снегу. Обмороженных привезли в Базковскую больнице. 14. Там же: допрашиваемому колхознику надевали на голову табурет, сверху прикрывали шубой, били и допрашивали. 15. В Базковском колхозе при допросе раздевали, полуголых отпускали домой, с полдороги возвращали, и так по не-скольку раз. 16. Уполномоченный РО ОГПУ Яковлев с оперативной группой проводил в Верхне-Чирском колхозе собрание. Школу топили до одурения. Раздеваться не приказывали. Рядом имели “прохладную” комнату, куда выводили с собрания для “индивидуальной обработки”. Проводившие собрание сменялись, их было 5 чел., но колхозники были одни и те же… Собрание длилось без перерыва более суток.  Примеры эти можно бесконечно умножить. Это – не отдельные случаи загибов, это – узаконенный в районном масштабе – “метод” проведения хлебозаготовок. Об этих фактах я либо слышал от коммунистов, либо от самих колхозников, которые испытали все эти “методы” на себе и после приходили ко мне с просьбами “прописать про это в газету”. Помните ли Вы, Иосиф Виссарионович, очерк Короленко “В успокоенной деревне?” Так вот этакое “исчезание” было проделано не над тремя заподозренными в краже у кулака крестьянами, а над десятками тысяч колхозников. Причём, как видите, с более богатым применением технических средств и с большей изощрённостью. Аналогичная история происходила и в Верхне-Донском районе, где особо-уполномоченным был тот же Овчинников, являющийся идейным вдохновителем этих жутких издевательств, происходивших в нашей стране и в 1933 г.… Обойти молчанием то, что в течение трёх месяцев творилось в Вешенском и Верхне-Донском районах, нельзя. Только на Вас надежда. Простите за многословность письма. Решил, что лучше написать Вам, нежели на таком материале создавать последнюю книгу “Поднятой целины”. С приветом М. Шолохов».
Помимо террора насилием в коллективизации началось массовое физическое ис-требление крестьянства, миллионы были брошены в тюрьмы и лагеря. Первым о гро-мадном крестьянском потоке в ГУЛаге свидетельствовал И.Л. Солоневич в книге «Россия в концлагере», сбежавший в 1934 году вместе с братом и сыном в Финлян-дию из лагеря «Беломорско-Балтийский Комбина».  «Больше всего было крестьян, до жути изголодавшихся и каких-то по особенному пришибленных. Иногда встречаясь с ними где-нибудь в тёмном углу лестницы, слышишь приглушённый шёпот: “Братец, а братец. Хлебца бы корочку… А?”… Но в какое сравнение могут идти наши страдания и наши лишения со страданиями и лишениями русского крестьянства, и не только русского, а и грузинского, татарского, киргизского и всякого другого. Ведь вот, как ни отвратительно мне, как ни голодно, ни холодно, каким бы опасностям я ни подвергался и буду подвергаться ещё, со мною считались в тюрьме и будут считаться в лагере. Я имею тысячи возможностей выкручиваться, возможностей, совершенно недоступных крестьянину. С крестьянином не считаются вовсе, и никаких возможностей выкручиваться у него нет. Меня плохо ли, хорошо ли, но всё же судят. Крестьянина и расстреливают, и ссылают или вовсе без суда или по такому суду, о котором и говорить трудно; я видал такие “суды”. Тройка безграмотных и пьяных комсомольцев засуживает семью, в течение двух-трех часов её разоряет вконец и ликвидирует под корень. Я, наконец, сижу не зря. Да, я враг советской власти, я всегда был её врагом, и никаких иллюзий на этот счёт ГПУ не питало. Но я был нужен, в некотором роде “незаменим” и меня кормили и со мной разговаривали. Интеллигенцию кормят и с интеллигенцией разговаривают. И если интеллигенция садится в лагерь, то только в исключительных случаях “массовых кампаний” она садится за здорово живёшь… Я знаю, что эта точка зрения идёт совсем в разрез с установившимися мнениями о судьбах интеллигенции в СССР. Об этих судьбах я когда-нибудь буду говорить подробнее, но всё то, что я видел в СССР – а видел я много вещей – создало у меня твёрдое убеждение: лишь в редких случаях интеллигенцию сажают за зря, конечно, с советской точки зрения. Она всё-таки нужна. Её всё-таки судят. Мужика – много, им хоть пруд пруди, и он совершенно реально находится в положении во много раз худшем, чем он был в самые худшие, в самые мрачные времена крепостного права. Он абсолютно бесправен, так же бесправен, как любой раб какого-нибудь африканского царька, так же он нищ, как этот раб, ибо у него нет решительно ничего, чего любой деревенский помпадур не мог бы отобрать в любую секунду, у него нет решительно никаких перспектив и решительно никакой возможности выкарабкаться из этого рабства и этой нищеты… Положение интеллигенции? Ерунда – положение интеллигенции по сравнению с этим океаном буквально неизмеримых страданий многомиллионного и действительно многострадального русского мужика. И перед лицом этого океана как-то неловко, как-то язык не поворачивается говорить о себе, о своих лишениях: всё это булавочные уколы. А мужика бьют по черепу дубьём… И вот, сидит “сеятель и хранитель” великой русской земли у щели вагонной двери. Январская вьюга уже намела сквозь эту щель сугробик снега на его обутую в рваный лапоть ногу. Руки зябко запрятаны в рукава какой-то лоскутной шинелишки времён мировой войны. Мертвецки посиневшее лицо тупо уставилось на прыгающий огонь печурки. Он весь скомкался, съёжился, как бы стараясь стать меньше, незаметнее, вовсе исчезнуть так, чтобы его никто не увидел, не ограбил, не убил… И вот, едет он на какую-то очередную “великую” сталинскую стройку. Ничего строить он не может, ибо сил у него нет. В 1930-31 году такого этапного мужика на Беломорско-Балтийском канале прямо ставили на работы, и он погибал десятками тысяч, так что на строительном фронте вместо “пополнений” оказывались сплошные дыры. Санчасть ББК догада-лась: прибывающих с этапами крестьян раньше, чем посылать на обычные работы, ставили на более или менее “усиленное” питание. И тогда люди гибли от того, что отощавшие желудки не в состоянии были переваривать нормальную пищу. Сейчас их оставляют на две недели в “карантине”, постепенно втягивая и в работу и в то го-лодное лагерное питание, которое мужику и на воле не было доступно и которое яв-ляется лукулловым пиршеством с точки зрения провинциального тюремного пайка. Лагерь – всё-таки хозяйственная организация, и в своём рабочем скоте он всё-таки заинтересован. Но в чём заинтересован редко грамотный и ещё реже трезвый дере-венский комсомолец, которому на потоп и на разграбление отдано всё крестьянство, и который и сам-то окончательно очумел от всех вихляний “генеральной линии”, от дикого, кабацкого административного восторга бесчисленных провинциальных вла-стей?… Крестьяне сидели и по приговорам ГПУ и по постановлениям бесконечных троек и пятерок – по раскулачиванию, по коллективизации, по хлебозаготовкам, и я даже наткнулся на приговоры троек по внедрению веточного корма, того самого… Здесь тоже ничего нельзя было высосать. Приговоры обычно были формулированы так: Иванов Иван, середняк, 47 лет, 7-8, 10 лет. Это значило, что человек сидит за нарушение закона о “священной социалистической собственности” (закон от 7 авгу-ста 1932 года) и приговорён к десяти годам. Были приговоры народных судов, были и мотивированные приговоры разных троек. Один мне попался такой: человека засади-ли на 10 лет за кражу трёх картошек на колхозном поле, “каковые картофелины бы-ли обнаружены при означенном обвиняемом Иванове обыском”… Мотивированный приговоры были мукой мученической. Если и был какой-то “состав преступления”, то в литературных упражнениях какого-нибудь выдвиженца, секретарствующего в Краснококшайском народном суде, этот “состав” был запутан так, что ни начала, ни конца. Часто здесь же рядом в деле лежит и заявление осуждённого, написанное уже в лагере. И из заявления ничего не понять. Социальное положение, конечно, бед-няцкое, клятвы в верности к социалистическому строительству и “нашему великому вождю”, призывы к пролетарскому милосердию. Одновременно и “полное и чистосер-дечное раскаяние” и просьба о пересмотре дела, “потому как трудящий с самых ма-лых лет, а что написано у приговоре, так в том виноватым не был”… Из таких при-говоров мне особенно ясно помнится один: крестьянин Бузулукского района Фаддей Лычков, осуждён на 10 лет за участие в бандитском нападении на колхозный обоз. Здесь же к делу пришита справка бузулукской больницы. Из этой справки ясно, что за месяц до нападения и полтора месяца после него Лычков лежал в больнице в сыпном тифу. Такое алиби, что дальше некуда. Суд в своей “мотивировке” признает и справ-ку больницы и алиби, а десять лет всё-таки дал. Здесь же в деле покаянное заявление Лычкова, из которого понять окончательно ничего невозможно… Крестьяне сидят, растерянные и пришибленные, вспоминая, вероятно, свои семьи, раскиданные по всем отдалённым местам великого отечества трудящихся, свои заброшенные поля и на-всегда покинутые деревни. Да, мужичкам будет чем вспомнить победу трудящихся классов» (И.Л. Солоневич).
А.И. Солженицын не был знаком с публикациями Солоневича, когда через много лет собственные исследования привели его к тем же выводам. «Так пузырились и хлестали потоки – но черезо  всех перекатился и хлынул в 1929-30 годах многомиллионный поток раскулаченных. Он был непомерно велик, и не вместила б его даже развитая сеть следственных тюрем,… но он миновал её, он сразу ушёл на пересылки, в этапы, в страну ГУЛаг. Своей единовременной набухлостью этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огромного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России. Это было народное переселение, этническая ката-строфа. Но как умно были разработаны каналы ГПУ-ГУЛага, что города ничего б и не заметили! – если б не потрясший их трёхлетний странный голод – голод без засухи и без войны… Озверев, потеряв всякое представление о “человечестве”, – лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу… Поток 1929–1930 годов, протолкнувший в тундру и тайгу миллиончиков пятнадцать (а как бы не поболе). Но мужики народ бессловесный, ни жалоб не написали, ни мемуаров… Пролился этот поток, всосался в вечную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с вами) преступления тяжелее… Поток этот отличался от всех предыдущих ещё и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с остальной семьёй. Напротив, здесь сразу выжигали только гнездами, брали только семьями и даже ревниво следили, чтобы никто из детей 14, 10 или 6 лет не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно место, на одно общее уничтожение. (Это был ПЕРВЫЙ такой опыт, во всяком случае в Новой истории. Его потом повторит Гитлер с евреями и опять же Сталин с неверными или подозреваемыми нациями.) Поток этот ничтожно мало содержал в себе тех кулаков, по которым назван был для отвода глаз. Кулаком называется по-русски прижимистый бесчестный сельский переторговщик, который богатеет не своим трудом, а чужим, через ростовщичество и посредничество в торговле. Таких в каждой местности и до революции-то были единицы, а революция вовсе лишила их почвы для деятельности. – Затем, уже после 17-го года, по переносу значения кулаками стали называть (в официальной агитационной литературе, отсюда вошло в устный обиход) тех, кто вообще использует труд наёмных рабочих, хотя бы по временным недостаткам своей семьи. Но не упустим из виду, что после революции за всякий такой труд невозможно было не уплатить справедливо – на страже батраков стояли комбед и сельсовет, попробовал бы кто-нибудь обидеть батрака! Справедливый же наём труда допускается в нашей стране и сейчас. Но раздувание хлёсткого термина кулак шло неудержимо, и к 1930-му году так звали уже ВООБЩЕ ВСЕХ КРЕПКИХ КРЕСТЬЯН – крепких в хозяйстве, крепких в труде и даже просто в своих убеждениях. Кличку кулак использовали для того, чтобы размозжить в крестьянстве КРЕПОСТЬ. Вспомним, очнёмся: лишь 12 лет прошло с великого Декрета о Земле – того самого, без которого крестьянство не пошло бы за большевиками, и Октябрьская революция бы не победила. Земля была роздана по срокам, РАВНО. Всего лишь 10 лет, как мужики вернулись из Красной армии и накинулись на свою завоеванную землю. И вдруг – кулаки, бедняки. Откуда это? Иногда – от счастливого или не счастливого состава семьи. Но не больше ли всего от трудолюбия и упорства? И вот теперь-то этих мужиков, чей хлеб Россия и ела в 1928 году, бросились искоренять свои местные неудачники и приезжие городские люди. Как озверев, потеряв всякое представление о "человечестве", потеряв людские понятия, набранные за тысячелетия, – лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в северное безлюдье, в тундру и в тайгу. Такое массовое движение не могло не осложниться. Надо было освободить деревню также и от тех крестьян, кто просто проявлял неохоту идти в колхоз, несклонность к коллективной жизни, которой они не видели в глаза и о которой подозревали (мы теперь знаем, как основательно), что это будет руководство бездельников, принудиловка и голодаловка. Нужно было освободиться и от тех крестьян (иногда совсем небогатых), кто за свою удаль, физическую силу, решимость, звонкость на сходках, любовь к справедливости были любимы одно-сельчанами, а по своей независимости опасны для колхозного руководства. Этот кре-стьянский тип и судьба его бессмертно представлены… И ещё в каждой деревне бы-ли такие, кто ЛИЧНО стал поперёк дороги здешним активистам. По ревности, по зависти, по обиде был теперь самый удобный случай с ними рассчитаться. Для всех этих жертв требовалось новое слово – и оно родилось. В нём уже не было ничего "со-циального", экономического, но оно звучало великолепно: подкулачник. То есть, я счи-таю, что ты – пособник врага. И хватит того! Самого оборванного батрака вполне можно зачислить в подкулачники! … Так охвачены были двумя словами все те, кто составлял суть деревни, её энергию, её смекалку  и трудолюбие, её сопротивление и совесть. Их вывезли и коллективизация была проведена. Но и из деревни коллективи-зированной полились новые потоки: – поток вредителей сельского хозяйства. Повсю-ду стали раскрываться агрономы-вредители, до этого года всю жизнь работавшие честно, а теперь умышленно засоряющие русские поля сорняками (разумеется по ука-заниям московского института, полностью теперь разоблачённого…) Одни агрономы не выполняют глубокоумных директив Лысенко (в таком потоке в 1931 году отправ-лен в Казахстан "король" картофеля Лорх). Другие выполняют их слишком точно и тем обнажают их глупость (в 1934 году псковские агрономы посеяли лён по снегу точно, как велел Лысенко. Семена набухли, заплесневели и погибли. Обширные поля пропустовали год. Лысенко не мог сказать, что снег – кулак, или что сам дурак. Он обвинил, что агрономы – кулаки и извратили его технологию. И потянулись агрономы в Сибирь). А ещё почти во всех МТС обнаружено вредительство в ремонте тракто-ров (вот чем объяснялись неудачи первых колхозных лет!) – поток "за потери уро-жая" (а "потери" сравнительно с произвольной цифрой, выставленной весною "комис-сией по определению урожая") – "за невыполнение государственных обязательств по хлебосдаче" (райком обязался, а колхоз не выполнил – садись!) – поток стригущих ко-лоски. Ночная ручная стрижка колосков в поле – совершенно новый вид сельского за-нятия и новый вид уборки урожая! Это был немалый поток, это были многие де-сятки тысяч крестьян, часто даже не взрослые мужики и бабы, а парни и девки, мальчишки и девчонки, которых старшие посылали ночами стричь, потому что не надеялись получить из колхоза за свою дневную работу. За это горькое и малоприбыльное занятие (в крепостное время крестьяне не доходили до такой нужды!) суды отвешивали сполна: десять лет за опаснейшее хищение социалистической собственности по знаменитому закону от 7 августа 1932 года (в арестантском просторечии закон семь восьмых» (А.И. Солженицын).
Естественными итогами сплошной коллективизации и ликвидации кулачества как класса был массовый голод 1932-33 годов, гибель миллионов лучших производителей на селе. Голодом была охвачена территория около 1,5 млн кв. км. (в основном наиболее богатые по сельхозпроизводству земли)  с населением в 65,9 млн человек. «По данным демографов Казахстана, от голода в начале 30-х годов в республике погибло 1798 тыс. казахов… Казахский этнос после таких потерь был восстановлен только к концу 60-х годов…  Северный Кавказ…не досчитал около 1 млн., Поволжье – около 0,5 млн человек…  Наибольшие потери понесла Украина: здесь погибли от голода 3,5–4 млн крестьян. В общей сложности в зерновых районах страны голодало не менее 30 млн. крестьян, а погибло не менее 7 млн человек (без ГУЛАГА)… С завершением сплошной коллективизации в важнейших сельскохозяйственных районах, а по стране в целом отчетливо проявился кризис аграрного производства в СССР. Его можно охарактеризовать такими чертами: разрушение основных производительных сил деревни, полная дезорганизация и упадок аграрного производства, “раскрестьянивание” и массовая гибель основных производи-телей сельскохозяйственной продукции в связи с репрессиями, депортациями, и голодом… “Революция сверху” привела к гибели миллионов кормильцев огромной страны. По самым скромным подсчётам её жертвами стали не менее 10 млн. крестьян» (И.Е. Зеленин).
Истребление традиционного сельхозпроизводителя приводит к тому, что к концу пятилетки коллективизации – к 1932 году, производство сельхозпродукции падает в два-три раза. Уровень сельскохозяйственного производства 1928 года, близкий к 1913 году, был достигнут только к концу 1950-х годов. Но тотальный контроль над производством для идеократического режима важнее, чем эффективность самого производства. К тому же террор голодом резко ослабил сопротивление крестьян насаждению идеократического режима.

Каждый этап идеологической экспансии требует последующих. Наиболее «гениален» из коммунистических вождей тот, кто ощутит «закономерность» – исто-рическую доминанту идеологии, использует её для прихода к власти и её укрепле-ния. От вождя требуется понять задачи режима в данный момент и расклад противо-борствующих сил, суметь мобилизовать всё на выполнение идеологического заказа. Это возможно только при полном аморализме, поэтому – чем беспринципнее политик в такой системе, тем он более успешен. В этом отношении Ленин и Сталин были «ге-ниальнее» всех оппонентов и соратников по партии, ибо они лучше других ощутили синусоиду генеральной линии идеократии в конкретный исторический момент и ис-пользовали её для захвата власти. Их индивидуальные качества и политические амби-ции наиболее полно совпадали с нуждами идеологической экспансии на данном этапе. Они побеждали, так как лучше других понимали потребности идеологии, ради которых не задумываясь попирали все нравственные принципы и общественные нужды. Они использовали идеологическую конъюнктуру в той степени, в какой сами служили потребностям идеологии. В этом смысле Ленин был наиболее последовательным марксистом, ибо он продолжил и развил то, чем Маркс отличался от других общественных деятелей своего времени, – специфику марксизма. Это прежде всего яростное богоборчество, теория классовой борьбы, диктатуры пролетариата, концепция насильственного переворота – пролетарской революции, требование тотального террора. В свою очередь Сталин по существу был наиболее последовательным продолжателем дела Ленина, ибо унаследовал то, чем Ленин отличался от своих оппонентов и даже соратников по партии. Ленинизм-сталинизм – это полная беспринципность, ибо главное – власть любой ценой, под любыми конъюнктурными лозунгами; власть же нужна для реализации идеологических догм, несмотря на любые жертвы; это тотальный террор, сопровождающийся беспредельной жестокостью, бесчеловечностью – отсутствием всяких человеческих привязанностей и чувства ценности человеческой жизни; это всепоглощающее стремление к тоталитаризму. Ленин и Сталин идеоманьяки в чистом виде, видящие всё только через призму идеологического задания. Их действия были наиболее коварными и эффективными, в том числе и по отношению к своим соратникам, которые по сравнению с ними оказывались идеологически недовоплощенными, а потому и нежизнеспособными в накаляющейся идеологической атмосфере.

Бесподобен в своём роде один из многих характерных для того времени и того режима исторический документ, иллюстрирующий деятельность эффективного ме-неджера по подготовке страны к неизбежной войне. Каждый пункт документа говорит сам за себя. Особенно впечатляют:
- особая заточенность против крестьянского большинства населения – очередная (уже после кровавой коллективизации) расправа над «кулаками», как заклинание, по-вторяется из пункта в пункт;
- не забывается вновь и вновь (начиная с 1918 года) кроваво прогрести и недоби-тый  православный люд;
- кровавая разверстка по территориям, – будто НКВД мудро высчитало: какой процент населения в каждом месте является враждебным;
- приказ министра НКВД – выше законов СССР; новая форма «суда» – «тройки» возглавлялись руководителями НКВД регионов, в «тройки» входили первые секретари ВКП(б) прокуроры регионов, то есть, руководителям НКВД в этом вопросе подчинялись руководители регионов и страны.

ОПЕРАТИВНЫЙ ПРИКАЗ НАРОДНОГО КОМИССАРА ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА С.С.Р. № 00447 об операции по репрессированию бывших кулаков, уголов-ников и др. антисоветских элементов. 30 июля 137 года. Гор. Москва.
Материалами следствия по делам антисоветских формирований устанавлива-ется, что в деревне осело значительное количество бывших кулаков, ранее репресси-рованных, скрывшихся от репрессий, бежавших из лагерей, ссылки и трудпоселков. Осело много, в прошлом репрессированных церковников и сектантов, бывших актив-ных участников антисоветских вооруженных выступлений. Остались почти нетро-нутыми в деревне значительные кадры антисоветских политических партий (эсеров, грузмеков, дашнаков, муссаватистов, иттихадистов и др.), а также кадры бывших активных участников бандитских восстаний, белых, карателей, репатриантов и т.п.
Часть перечисленных выше элементов, уйдя из деревни в города, проникла на предприятия промышленности, транспорта и строительства.
Кроме того, в деревне и городе до сих пор еще гнездятся значительные кадры уголовных преступников – скотоконокрадов, воров-рецидивистов, грабителей и др. отбывавших наказание, бежавших из мест заключения и скрывающихся от репрессий. Недостаточность борьбы с этими уголовными контингентами создала для них усло-вия безнаказанности, способствующие их преступной деятельности.
Как установлено, все эти антисоветские элементы являются главными зачин-щиками всякого рода антисоветских и диверсионных преступлений, как в колхозах и совхозах, так и на транспорте и в некоторых областях промышленности
Перед органами государственной безопасности стоит задача – самым беспо-щадным образом разгромить всю эту банду антисоветских элементов, защитить трудящийся советский народ от их контрреволюционных происков и, наконец, раз и навсегда покончить с их подлой подрывной работой против основ советского госу-дарства.
В соответствии с этим ПРИКАЗЫВАЮ – С 5 АВГУСТА 1937 ГОДА ВО ВСЕХ РЕСПУБЛИКАХ, КРАЯХ и ОБЛАСТЯХ НАЧАТЬ ОПЕРАЦИЮ ПО РЕПРЕССИРОВАНИЮ БЫВШИХ КУЛАКОВ, АКТИВНЫХ АНТИСОВЕТСКИХ ЭЛЕМЕНТОВ и УГОЛОВНИКОВ.
В УЗБЕКСКОЙ, ТУРКМЕНСКОЙ, ТАДЖИКСКОЙ и КИРГИЗСКОЙ ССР ОПЕРАЦИЮ НАЧАТЬ С 10 АВГУСТА с. г., А В ДАЛЬНЕВОСТОЧНОМ И КРАСНОЯРСКОМ КРАЯХ и ВОСТОЧНО-СИБИРСКОЙ ОБЛАСТИ – С 15-го АВГУСТА с. г.
При организации и проведении операций руководствоваться следующим:
I. КОНТИНГЕНТЫ, ПОДЛЕЖАЩИЕ РЕПРЕССИИ.
1. Бывшие кулаки, вернувшиеся после отбытия наказания и продолжающие вес-ти активную антисоветскую подрывную деятельность.
2. Бывшие кулаки, бежавшие из лагерей или трудпоселков, а также кулаки, скрывшиеся от раскулачивания, которые ведут антисоветскую деятельность.
3. Бывшие кулаки и социально опасные элементы, состоявшие в повстанческих, фашистских, террористических и бандитских формированиях, отбывшие наказание, скрывшиеся от репрессий или бежавшие из мест заключения и возобновившие свою антисоветскую преступную деятельность.
4. Члены антисоветских партий (эсеры, грузмеки, муссаватисты, иттихади-сты и дашнаки), бывшие белые, жандармы, чиновники, каратели, бандиты, бандпо-собники, переправщики, реэмигранты, скрывшиеся от репрессий, бежавшие из мест заключения и продолжающие вести активную антисоветскую деятельность.
5. Изобличенные следственными и проверенными агентурными материалами наиболее враждебные и активные участники ликвидируемых сейчас казачье-белогвардейских повстанческих организаций, фашистских, террористических и шпи-онско-диверсионных контрреволюционных формирований. Репрессированию подле-жат также элементы этой категории, содержащиеся в данное время под стражей, следствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмот-рены.
6. Наиболее активные антисоветские элементы из бывших кулаков, карателей, бандитов, белых, сектантских активистов, церковников и прочих, которые содер-жатся сейчас в тюрьмах, лагерях, трудовых поселках и колониях и продолжают вес-ти там активную антисоветскую подрывную работу.
7. Уголовники (бандиты, грабители, воры-рецидивисты, контрабандисты-профессионалы, аферисты-рецидивисты, скотоконокрады), ведущие преступную деятельность и связанные с преступной средой. Репрессированию подлежат также элементы этой категории, которые содержатся в данное время под стражей, след-ствие по делам которых закончено, но дела еще судебными органами не рассмотрены.
8. Уголовные элементы, находящиеся в лагерях и трудпоселках и ведущие в них преступную деятельность.
9. Репрессии подлежат все перечисленные выше контингенты, находящиеся в данный момент в деревне — в колхозах, совхозах, сельско-хозяйственных предприяти-ях и в городе — на промышленных и торговых предприятиях, транспорте, в советских учреждениях и на строительстве.
II. О МЕРАХ НАКАЗАНИЯ РЕПРЕССИРУЕМЫМ И КОЛИЧЕСТВЕ ПОДЛЕЖАЩИХ РЕПРЕССИИ.
1. Все репрессируемые кулаки, уголовники и др. антисоветские элементы разби-ваются на две категории:
а) к первой категории относятся все наиболее враждебные из перечисленных выше элементов. Они подлежат немедленному аресту и, по рассмотрении их дел на тройках — РАССТРЕЛУ.
б) ко второй категории относятся все остальные менее активные, но все же враждебные элементы. Они подлежат аресту и заключению в лагеря на срок от 8 до 10 лет, а наиболее злостные и социально опасные из них, заключению на те же сроки в тюрьмы по определению тройки.
2. Согласно представленным учетным данным Наркомами республиканских НКВД и начальниками краевых и областных управлений НКВД утверждается сле-дующее количество подлежащих репрессии:
  Первая
категория Вторая
категория ВСЕГО
1. Азербайджанская ССР 1500 3750 5250
2. Армянская ССР 500 1000 1500
3. Белорусская ССР 2000 10000 12000
4. Грузинская ССР 2000 3000 5000
5. Киргизская ССР 250 500 750
6. Таджикская ССР 500 1300 1800
7. Туркменская ССР 500 1500 2000
8. Узбекская ССР 750 4000 4750
9. Башкирская АССР 500 1500 2000
10. Бурято-Монгольская АССР 350 1500 1850
11. Дагестанская АССР 500 2500 3000
12. Карельская АССР 300 700 1000
13. Кабардино-Балкарская АССР 300 700 1000
14. Крымская АССР 300 1200 1500
15. Коми АССР 100 300 400
16. Калмыцкая АССР 100 300 400
17. Марийская АССР 300 1500 1800
18. Мордовская АССР 300 1500 1800
19. Немцев Поволжья АССР 200 700 900
20. Северо-Осетинская АССР 200 500 700
21. Татарская АССР 500 1500 2000
22. Удмуртская АССР 200 500 700
23. Чечено-Ингушская АССР 500 1500 2000
24. Чувашская АССР 300 1500 1800
25. Азово-Черноморский край 5000 8000 13000
26. Дальне-Восточный край 2000 4000 6000
27. Западно-Сибирский край 5000 12000 17000
28. Красноярский край 750 2500 3250
29. Орджоникидзевский край 1000 4000 5000
30. Восточно-Сибирский край 1000 4000 5000
31. Воронежская область 1000 3500 4500
32. Горьковская область 1000 3500 4500
33. Западная область 1000 5000 6000
34. Ивановская область 750 2000 2750
35. Калининская область 1000 3000 4000
36. Курская область 1000 3000 4000
37. Куйбышевская область 1000 4000 5000
38. Кировская область 500 1500 2000
39. Ленинградская область 4000 10000 14000
40. Московская область 5000 30000 35000
41. Омская область 1000 2500 3500
42. Оренбургская область 1500 3000 4500
43. Саратовская область 1000 2000 3000
44. Сталинградская область 1000 3000 4000
45. Свердловская область 4000 6000 10000
46. Северная область 750 2000 2750
47. Челябинская область 1500 4500 6000
48. Ярославская область 750 1250 2000
УКРАИНСКАЯ ССР
1. Харьковская область 1500 4000 5500
2. Киевская область 2000 3500 5500
3. Винницкая область 1000 3000 4000
4. Донецкая область 1000 3000 4000
5. Одесская область 1000 3500 4500
6. Днепропетровская область 1000 2000 3000
7. Черниговская область 300 1300 1600
8. Молдавская АССР 200 500 700
КАЗАХСКАЯ ССР
1. Северо-Казахст. область 650 300 950
2. Южно-Казахст.область 350 600 950
3. Западно-Казахст. область 100 200 300
4. Кустанайская область 150 450 600
5. Восточно-Казахст. область 300 1050 1350
6. Актюбинская область 350 1000 1350
7. Карагандинская область 400 600 1000
8. Алма-Атинская область 200 800 1000
Лагеря НКВД 10000 — 10000
3. Утвержденные цифры являются ориентировочными. Однако, наркомы рес-публиканских НКВД и начальники краевых и областных управлений НКВД не имеют права самостоятельно их превышать. Какие бы то ни было самочинные увеличения цифр не допускаются. В случаях, когда обстановка будет требовать увеличения ут-вержденных цифр, наркомы республиканских НКВД и начальники краевых и област-ных управлений НКВД обязаны представлять мне соответствующие мотивирован-ные ходатайства Уменьшение цифр, а равно и перевод лиц, намеченных к репрессиро-ванию по первой категории — во вторую категорию и, наоборот — разрешается.
4. Семьи приговоренных по первой и второй категории как правило не репресси-руются. Исключение составляют:
а) Семьи, члены которых способны к активным антисоветским действиям. Чле-ны такой семьи, с особого решения тройки, подлежат водворению в лагеря или труд-поселки.
б) Семьи лиц, репрессированных по первой категории, проживающие в погранич-ной полосе, подлежат переселению за пределы пограничной полосы внутри республик, краев и областей.
в) Семьи репрессированных по первой категории, проживающие в Москве, Ле-нинграде, Киеве, Тбилиси, Баку, Ростове на Дону, Таганроге и в районах Сочи, Гагры и Сухуми, подлежат выселению из этих пунктов в другие области по их выбору, за ис-ключением пограничных районов.
5. Все семьи лиц, репрессированных по первой и второй категориям, взять на учет и установить за ними систематическое наблюдение.
III. ПОРЯДОК ПРОВЕДЕНИЯ ОПЕРАЦИИ.
1. Операцию начать 5 августа 1937 года и закончить в четырехмесячный срок. В Туркменской, Таджикской, Узбекской и Киргизской ССР операцию начать 10 авгу-ста с. г., а в Восточно-Сибирской области, Красноярском и Дальневосточном краях — с 15-го августа с. г.
2. В первую очередь подвергаются репрессиям контингенты, отнесенные к пер-вой категории. Контингенты, отнесенные ко второй категории, до особого на то распоряжения репрессии не подвергаются. В том случае, если нарком республиканско-го НКВД, начальник управления или областного отдела НКВД, закончив операцию по контингентам первой категории, сочтет возможным приступить к операции по контингентам, отнесенным ко второй категории, он обязан, прежде чем к этой опе-рации фактически приступить — запросить мою санкцию и только после получения ее, начать операцию. В отношении всех тех арестованных, которые будут осуждены к заключению в лагеря или тюрьмы на разные сроки, по мере вынесения приговоров до-носить мне сколько человек, на какие сроки тюрьмы или лагеря осуждено. По получе-нии этих сведений я дам указания о том, каким порядком и в какие лагеря осужденных направить.
3. В соответствии с обстановкой и местными условиями территория республи-ки, края и области делится на оперативные сектора. Для организации и проведения операции по каждому сектору формируется оперативная группа, возглавляемая от-ветственным работником НКВД республики, краевого или областного Управления НКВД, могущим успешно справиться с возлагаемыми на него серьезными оператив-ными задачами. В некоторых случаях начальниками оперативных групп могут быть назначены наиболее опытные и способные начальники районных и городских отделе-ний.
4. Оперативные группы укомплектовать необходимым количеством оператив-ных работников и придать им средства транспорта и связи. В соответствии с тре-бованиями оперативной обстановки группам придать войсковые или милицейские подразделения.
5. На начальников оперативных групп возложить руководство учетом и выявле-нием подлежащих репрессированию, руководство следствием, утверждение обвини-тельных заключений и приведение приговоров троек в исполнение. Начальник опера-тивной группы несет ответственность за организацию и проведение операции на территории своего сектора.
6. На каждого репрессированного собираются подробные установочные данные и компрометирующие материалы. На основании последних составляются списки на арест, которые подписываются начальником оперативной группы и в 2-х экземплярах отсылаются на рассмотрение и утверждение Наркому внутренних дел, начальнику управления или областного отдела НКВД. Нарком внутренних дел, начальник управле-ния или областного отдела НКВД рассматривает список и дает санкцию на арест перечисленных в нем лиц.
7. На основании утвержденного списка начальник оперативной группы произво-дит арест. Каждый арест оформляется ордером. При аресте производится тща-тельный обыск. Обязательно изымаются: оружие, боеприпасы, военное снаряжение, взрывчатые вещества, отравляющие и ядовитые вещества, контрреволюционная ли-тература, драгоценные металлы в монете, слитках и изделиях, иностранная валюта, множительные приборы и переписка. Все изъятое заносится в протокол обыск.
8. Арестованные сосредотачиваются в пунктах по указаниям Наркомов внут-ренних дел, начальников управлений или областных отделов НКВД. В пунктах сосре-доточения арестованных должны иметься помещения, пригодные для размещения арестованных.
9. Арестованные строго окарауливаются. Организуются все мероприятия, га-рантирующие от побегов или каких-либо эксцессов.
IV. ПОРЯДОК ВЕДЕНИЯ СЛЕДСТВИЯ.
1. На каждого арестованного или группу арестованных заводится следственное дело. Следствие проводится ускоренно и в упрощенном порядке. В процессе следствия должны быть выявлены все преступные связи арестованного.
2. По окончании следствия дело направляется на рассмотрение тройки. К делу приобщаются: ордер на арест, протокол обыска, материалы, изъятые при обыске, личные документы, анкета арестованного, агентурно-учётный материал, протокол допроса и краткое обвинительное заключение.
V. ОРГАНИЗАЦИЯ и РАБОТА ТРОЕК
1. Утверждаю следующий персональный состав республиканских, краевых и об-ластных троек: (Длинный список «Троек» здесь опускается В.А.)…
2. На заседаниях троек может присутствовать (там где он не входит в состав тройки) республиканский краевой или областной прокурор.
3. Тройка ведет свою работу или, находясь в пункте расположения соответст-вующих НКВД, УНКВД или областных отделов НКВД или выезжая к местам распо-ложения оперативных секторов.
4. Тройки рассматривают представленные им материалы на каждого аресто-ванного или группу арестованных, а также на каждую подлежащую выселению семью в отдельности. Тройки, в зависимости от характера материалов и степени со-циальной опасности арестованного, могут относить лиц, намеченных к репрессиро-ванию по 2 категории — к первой категории и лиц, намеченных к репрессированию по первой категории — ко второй.
5. Тройки ведут протоколы своих заседаний, в которые и записывают вынесен-ные ими приговора в отношении каждого осужденного. Протокол заседания тройки направляется начальнику оперативной группы для приведения приговоров в исполне-ние. К следственным делам приобщаются выписки из протоколов в отношении каж-дого осужденного.
VI. ПОРЯДОК ПРИВЕДЕНИЯ ПРИГОВОРОВ В ИСПОЛНЕНИЕ.
1. Приговора приводятся в исполнение лицами по указаниям председателей троек, т.е. наркомов республиканских НКВД, начальников управлений или областных отделов НКВД. Основанием для приведения приговора в исполнение являются — заве-ренная выписка из протокола заседания тройки с изложением приговора в отношении каждого осужденного и специальное предписание за подписью председателя тройки, вручаемые лицу, приводящему приговор в исполнение.
2. Приговора по первой категории приводятся в исполнение в местах и порядком по указанию наркомов внутренних дел, начальников управления и областных отделов НКВД с обязательным полным сохранением в тайне времени и места приведения при-говора в исполнение. Документы об исполнении приговора приобщаются в отдельном конверте к следственному делу каждого осужденного.
3. Направление в лагеря лиц, осужденных по 2 категории производится на осно-вании нарядов, сообщаемых ГУЛАГ’ом НКВД СССР.
VII. ОРГАНИЗАЦИЯ РУКОВОДСТВА ОПЕРАЦИЙ И ОТЧЕТНОСТЬ.
1. Общее руководство проведением операций возлагаю на моего заместителя — Начальника главного управления государственной безопасности — Комкора тов. ФРИНОВСКОГО. Для проведения работы, связанной с руководством операций, сформировать при нем специальную группу.
2. Протоколы троек по исполнении приговоров немедленно направлять началь-нику 8-го Отдела ГУГБ НКВД СССР с приложением учетных карточек по форме № 1. На осужденных по 1 категории одновременно с протоколом и учетными карточками направлять также и следственные дела.
3. О ходе и результатах операции доносить пятидневными сводками к 1, 5, 10, 15, 20 и 25 числу каждого месяца телеграфом и подробно почтой.
4. О всех вновь вскрытых в процессе проведения операции контрреволюционных формированиях, возникновении эксцессов, побегах за кордон, образовании бандитских и грабительских групп и других чрезвычайных происшествиях доносить по телеграфу — немедленно.
При организации и проведении операции принять исчерпывающие меры к тому, чтобы не допустить: перехода репрессируемых на нелегальное положение; бегства с мест жительства и особенно за кордон; образования бандитских и грабительских групп, возникновения каких-либо эксцессов.
Своевременно выявлять и быстро пресекать попытки к совершению каких-либо активных контрреволюционных действий.
НАРОДНЫЙ КОМИССАР ВНУТРЕННИХ ДЕЛ СОЮЗА ССР
ГЕНЕРАЛЬНЫЙ КОМИССАР ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ
(Н. ЕЖОВ)
ВЕРНО: М.ФРИНОВСКИЙ

Ни к какой борьбе ни с каким подлинными врагами Росси этот кровавый террор не имел никакого отношения. Никакие мобилизационные проекты и большие скачки не требовали истребления наиболее производительной и творческой части населения страны. При проекции  роста населения и темпов роста народного хозяйства России 1913 года (темпы – самые высокие в мире) к началу Великой Отечественной войны, но без потерь революций и Гражданской войны (без февральской и октябрьской революций Россия выигрывала войну с Германий и Австрией со всеми преференциями победителя), без человеческих жертв коллективизации и большого террора, чтобы понять: был другой вполне реальный путь становления  России ин-дустриальной державой.
Таких масштабов (по времени и количеству жертв) уничтожения государствен-ным режимом населения собственной страны в истории не известно. Вожди СССР своей шкурой чувствовали враждебность большинству населения насаждаемого ими коммунистического образа жизни. Отсюда – необходимость перманентного террора, – закономерного для всех без исключения коммунистических стран. В России наи-большие жертвы, ибо – это первый плацдарм, все ресурсы которого – материал и пу-шечное мясо мировой революции (о которой в разных терминах грезили все коммуни-стические вожди, вплоть до Брежнева).


Три «кита» коммунистической экономики

Индустриализация и коллективизация в СССР осуществлялись ценой огром-ных человеческих жертв, ибо были направлены на то, чтобы насильственно заставлять людей работать вопреки их жизненным интересам. Во всех соцстранах проводятся эти кампании, и везде следствием этого является разрушение народного хозяйства, резкое падение производства и его неэффективность. Ради чего коммунистические партии после захвата власти проводят жёсткую централизацию экономики, что неизбежно ведёт к падению её производительности? Как падение производства может служить усилению власти идеократического режима? Коммунистические режимы платили эту огромную цену, ибо только так можно подчинить экономику своим глобальным целям. Жёсткая централизация неизменно вызывает разрушение наиболее эффективных механизмов народного хозяйства, зато оставшиеся эффективно служат подавлению граждан своей страны и порабощению других стран. Без коллективизации невозможна индустриализация, без индустриализации невозможна милитаризация экономики, благодаря которой коммунизму удалось захватить полмира.
Конечная цель коммунизма – планетарное господство – никогда особенно не скрывалась: мировая революция, уничтожение капитализма, борьба за мир – за овла-дение всем миром. Людям психологически трудно буквально воспринять людоедские лозунги коммунизма. Но коммунисты всегда знали, что говорят, и сдерживали свои обещания.
В этот период впервые складываются закономерности идеологизированной экономики, которые воспроизводятся во всех подобных режимах. Каким образом то-талитарная экономика производит больше, чем допускают экономические законы? От полного потопления советскую экономику спасали «три кита», благодаря которым она умудрялась держаться на плаву.
Прежде всего, это экономическое порабощение населения. Десятки миллионов смертников в лагерях работают практически бесплатно. Уровень жизни трудового на-рода искусственно занижен, закрепощенное крестьянство нищенствует. Научно-технические кадры талантливого народа концентрируются в лагерных зонах (шараш-ках) на производстве милитаристских технологий. Крайняя неэффективность произ-водства отчасти компенсируется перераспределением: производители материальных благ получают гораздо меньше того, что реально заработали.
Второй «кит» – разграбление культурных и природных богатств страны. Рек-визированный золотой запас и культурные ценности России выбрасываются на миро-вой рынок. Пущено в «оборот» национальное достояние, накопленное за тысячелетие. Уже в восемнадцатом году Ленин отправляет поисковые геологические экспедиции за золотом и алмазами. Потом в ход пойдут нефть и газ. Разграбление культурных и при-родных национальных богатств позволяет залатывать бреши безумного хозяйствова-ния.
Идеологизированная экономика оставляет возможности для научно-технического прогресса только в тех областях, которые служат целям экспансии. По-рабощённое сознание мало способно к новациям, застывший хозяйственный механизм с трудом производит новые технологии. Но продукты прогресса необходимы для на-ращивания военной мощи. Один из способов компенсировать неэффективность раб-ского труда – обменять награбленные богатства на западные технологии либо их выкрасть. Это третий «кит» коммунистической экономики. Западные бизнесмены охотно торгуют с коммунистами, предоставляя необходимые компоненты для строи-тельства огромной военной машины. С помощью западных инженеров, на основе за-падных технологий руками миллионов зэков в стране строятся заводы, которые вскоре перепрофилируются на военные нужды.
«20-ые годы прошлого века были в СССР периодом полного технологического одичания. Новая коммунистическая профессура была крайне невежественна. Страна умирала с голоду, не было тракторов, кранов, рельсов, труб, и т.д. и т.п. Социальный взрыв казался неизбежным, в руководстве царила паника. Сталин… позвал спасать социализм американских капиталистов! Всего за 10 лет (1930-1940) янки создали в СССР химическую, авиационную, электротехническую, нефтяную, горнодобывающую, угольную, металлургическую и другую промышленность, крупнейшие в Европе заводы для производства автомобилей, тракторов, авиационных двигателей и другой про-дукции. Строили и в СССР, и в США. Например, знаменитый Сталинградский трак-торный завод был целиком построен в США, размонтирован, на 100 судах перевезён – и собран в СССР. "Днепрогэс" построила американская фирма Cooper Engineering Company (и германская компания Siemens). Горьковский автозавод был построен аме-риканской компанией Austin. Теперешний АЗЛК построен по проекту Форда. Знаме-нитая Магнитка – точная копия металлургического комбината в г. Гэри, штат Ин-диана. Фирма Albert Kahn Inc спроектировала и построила 500 советских предпри-ятий! Именно она создала в СССР школу передового индустриального зодчества. Ко-роче, за 10 лет американцы построили в СССР около 1.500 заводов и фабрик! В СССР приехало около 200 тысяч американских инженеров и техников, которые руководили почти миллионной армией заключенных ГУЛАГа – плюс немногие оставшиеся в Рос-сии дореволюционные кадры. За эти 10 лет американские профессора подготовили на рабфаках триста тысяч квалифицированных специалистов – то есть все кадры для Советской промышленности на долгие годы вперед!  Таким образом, материальную базу социализма построили капиталисты США плюс дешёвый труд зеков» (О.Е. Осе-тинский). Но, повторим, построили капиталисты не бескорыстно, их технологии и «труд» были с лихвой оплачены награбленными культурными и природными богатст-вами России.
Во имя милитаристских задач эта система способна организовать производитель-ный труд на отдельных участках, например в военной, ядерной, космической промышленности. Наскребут немного высококачественного металла, высококачественных умов, привлекут ворованную технологию, купят лучшие западные станки, создадут приемлемые условия для заключенных инженеров и рабочих, – но всё это только для производства средств экспансии во вне и подавления внутри страны. Сталинские шарашки никогда не производили продукт, необходимый для мирной жизни людей: производство средств производства при коммунизме всегда было приоритетным по сравнению с производством средств потребления. Лишь крохи с этого милитаристского пиршества доставались обществу. Так создавалась иллюзия эффективности социалистической экономики.


Социальная селекция

Цель антисоциальной коммунистической революции – разрушение естествен-ного строения общества, уничтожение наиболее органичных социальных групп. В ло-зунгах революции рабочий класс вознесен на мессианские высоты. Но с самого нача-ла энергия рабочих умело направлялась революционными агитаторами, и в результате пролетариат не получил ничего. Попыткам рабочих реализовать в жизни некоторые большевистские обещания (осуществление рабочего контроля) был преподнесён жес-токий урок пролетарской диктатуры. Тем не менее пролетариат оказался основным кадровым резервом режима. Это объясняется тем, что он был молодым, не сформиро-вавшимся и малочисленным социальным слоем. Его самоощущение не укоренено в традициях, это вчерашний крестьянин, выдернутый из органичного жизненного уклада и выброшенный в люмпенизированную массу. Сознание рабочего менее индивидуализировано, чем у крестьянина, торговца, промышленника, интеллигента; пролетарий более других склонен к инстинктам толпы, обманывается хлесткой революционной демагогией. Общественная незрелость пролетариата и была для большевиков революционной сознательностью. С самого начала право выражать интересы рабочих узурпировано авангардом пролетариата – партией. Действуя от имени гегемона, партия последовательно разрушала остатки положительных свойств рабочего сословия. Закабаленный, отученный созидательно трудиться, разложившийся морально, спившийся – таким в большинстве своём выглядел рабочий в годы коммунистической диктатуры. К 1950-м годам его «положение было хуже, чем когда-либо в истории и даже предыстории западного капитализма» (А. Безансон).
Крестьянство, хотя и объявлялось попутчиком и союзником авангарда, в массе своей было самым непримиримым противником режима. Многочисленность крестьянства в России, его вековые православные традиции, индивидуализм и вместе с тем здоровый инстинкт общинности – всё это превращало крестьян сначала в пассивных, затем в активных противников нового режима. Поэтому Ленин и утверждал: «Основной вопрос революции в России – это крестьянский вопрос». Но борьба за крестьянина была прежде всего борьбой против него. Тотальная борьба большевиков с крестьянством – не российская специфика. Отцы марксизма понимали, что крестьянство, как основной традиционный класс общества, будет главным врагом пролетарской революции, отчего Маркс и называл крестьян «озорной шуткой всемирной истории… представителем варварства внутри цивилизации». Ленин же предостерегал соратников, что в крестьянстве постоянно возрождается капитализм. В основной массе населения России Ленин видел «чрезвычайно опасного тайного врага, который опаснее многих открытых контрреволюционеров». Союзниками режима становились только разложившиеся, люмпенизированные элементы деревни. Поэтому на крестьянство и обрушился основной удар: продразверстка, искусственный голод, жестокое военное подавление восстаний, которые в 1918–1922 годах прокатились по большинству губерний, наконец безумство коллективизации, – все эти кампании истребили десятки миллионов людей, разрушили хозяйственные и общественные связи деревни. «В проекте было уничтожение первичной ячейки крестьянского мира, последней материальной связи со старым режимом – деревни… Предусматривалась ликвидация деревни и избы, традиционных элементов организации сельской жизни, и поголовное переселение крестьян в крупные жилищные блоки» (А. Безансон).
Каждая идеологическая кампания инициировала новую волну террора, но осо-бенно массовой кровавой оказалась борьба с русским крестьянством во время коллек-тивизации: «Так пузырились и хлестали потоки – но через всех перекатился и хлынул в 1929–30 гг. многомиллионный поток раскулаченных. Он был непомерно велик, и не вместила б его даже развитая сеть следственных тюрем, но он миновал её, он сразу шёл на пересылки, в этапы, в страну ГУЛАГ… Этот поток (этот океан!) выпирал за пределы всего, что может позволить себе тюремно-судебная система даже огром-ного государства. Он не имел ничего сравнимого с собой во всей истории России… Оз-верев, потеряв всякое представление о “человечестве”, – лучших хлеборобов стали схватывать вместе с семьями и безо всякого имущества, голыми, выбрасывать в се-верное безлюдье, в тундру и в тайгу… Поток 1929–1930 годов, протолкнувший в тун-дру и тайгу миллиончиков пятнадцать (а как бы не поболе). Но мужики народ бессло-весный, ни жалоб не написали, ни мемуаров… Пролился этот поток, всосался в веч-ную мерзлоту, и даже самые горячие умы о нём почти не вспоминают. Как если бы русскую совесть он даже и не поранил. А между тем не было у Сталина (и у нас с ва-ми) преступления тяжелее… Поток этот отличался от всех предыдущих ещё и тем, что здесь не цацкались брать сперва главу семьи, а там посмотреть, как быть с ос-тальной семьей. Напротив, здесь сразу выжигали только гнездами, брали только семьями и ревниво следили, чтобы никто из детей, даже четырнадцати, десяти или шести лет, не отбился бы в сторону: все наподскреб должны были идти в одно ме-сто, на одно общее уничтожение» (А.И. Солженицын).
Существует мнение, что коллективизация и ограбление крестьянства проводи-лись для первоначального накопления капитала во имя индустриализации. Но перво-начальное накопление не требовало физического истребления десятков миллионов наиболее эффективных сельских производителей, в результате чего основной социальный слой России был лишён возможностей выполнять свои основные производительные функции: «Численностью своей превышая всех крестьян Западной Европы и Северной Америки вместе взятых, обрабатывая самые обширные и плодородные земли в мире, советские крестьяне не в состоянии обеспечить стране необходимый минимум продуктов» (А. Безансон). Кровавость великого перелома в деревне объяснялась только тем, что крестьянство было самым многочисленным и самым консервативным, а значит и основным противником насаждения идеократии.

Вслед за коллективизацией грядёт культурная революция – подавление культуры и приручение её деятелей. «Культурные деятели» должны объяснить на «новоязе» эпохи всё происшедшее, оправдать безумие всех кампаний, создать мифологию, с помощью которой формируется сознание нового человека в новых исторических обстоятельствах. Необходимо, чтобы поколения рабов считали себя самыми свободными людьми в мире. Для этих целей после коллективизации распускаются все литературные группы и созывается съезд писателей, на котором Создаётся монопольная писательская организация – Союз советских писателей. Все виды искусств заковываются в идеологические союзы – театральных деятелей, художников, журналистов... Только членство в Союзе гарантирует условия для творчества. Союзы – это своеобразные крепостники-заказчики, собственность которых – творцы и их творения, это приводные ремни между заказчиком и поденщиком идеологии. Художнику-члену предоставлялось множество льгот – этим объясняются трагедии, связанные с исключением из союзов: изгнанный художник лишался гарантированных условий жизни, выпавший из гнезда-союза был обречен на нищету и прекращение творчества.
Поскольку люди не могут не сопротивляться внедрению нежити, то индустриа-лизация, коллективизация и культурная революция неизбежно приводят к тотальному террору («классовая борьба, обостряющаяся по мере строительства социализма» – Сталин), направленному и на противников, и на сторонников, и на носителей режима. Так было во всех без исключения странах социализма. Только всеобщий террор окончательно создаёт коммунистическую систему. Через Коминтерн – пятую колонну коммунизма в различных странах – эта система воспроизводилась по всему миру.

Чтобы обезличить человека до полного порабощения, необходимо подчинить все сферы жизни, истребляя человеческий материал, сопротивляющийся или плохо под-дающийся перековке. Когда поставлен под контроль промышленный пролетариат (ко-мандные высоты экономики в руках советской власти), на очереди тотальное подчи-нение крестьянства. Сплошная коллективизация и ликвидация кулачества как класса – это не жестокая прихоть или ошибка тирана, но осознанная им железная необходи-мость, без которой невозможно было бы подчинить крестьянское большинство народа. По отношению к этой идеологической доминанте Бухарин, призывавший крестьян: «Обогащайтесь!», оказался оппортунистом. Те партийные лидеры, у которых остава-лись остатки человечности, не могли стать настоящими вождями. В этом смысле Ста-лин наиболее соответствовал заданию идеологии – укреплению её режима и всеобще-му распространению. Этим прежде всего была обусловлена его победа над товарища-ми по партии. Он оказался образцовым вождём, так как не был связан человеческими привязанностями, мог принести в жертву революционной целесообразности собствен-ных детей и близких.
Чем глобальнее переворот, тем больше нарушаются жизненные интересы всех групп населения. Вчерашние сторонники и попутчики идеологии превращаются в по-тенциальных и актуальных её противников. Соратники Сталина, не одобрявшие его перегибов, внутренне вступали в конфронтацию с самой идеократией. В лице Сталина бдительное идеологическое око пытается определить возможную оппозицию и уничтожить её в зародыше. Этим объясняется необходимость распространения террора на вернейшие кадры режима. Сталин с 1928 года не был в деревне и в кабинетах заготавливал директивы об уничтожении миллионов. Кто-то из его соратников, надорвавшись при коллективизации от напряжения палача, мог задуматься: пора уже остановиться, так как цель достигнута – враг искоренён. Но с точки зрения идеологического задания, подобные мысли преступны, ибо ведут к сомнению, которое переходит в отрицание и противостояние. По этой логике ста-новятся неугодными те качества, которые были необходимы для захвата власти. Чтобы успешно командовать огромными воинскими соединениями и побеждать, нужно было обладать долей самостоятельности и чувством ответственности, которые не отвечали роли преданного функционера, слепо и автоматически выполняющего кровавые распоряжения вождя. Поэтому сильные, обладающие бойцовским характером люди, как, например, высшие военачальники, оказываются опасными, и Сталин их уничтожил. Хотя они были настолько вымуштрованы школой революции, что никто из них не был способен на бонапартизм.
Итак, рано или поздно большой террор захватывает и кадры режима. Сначала истребляется ленинская гвардия, делавшая революцию, затем все фракции внутри пар-тии. Идеологическая гильотина без заминки переходит грань между «своими» и «чужими», сечет сторонников, затем и самих идеологов. Перманентно расстреливается почти весь ЦК партии, делегаты её съездов, почти весь состав Политбюро, секутся и головы самих головорезов – ЧК–НКВД. Гарантий нет ни для кого, ибо никто, по существу, не может являться «своим» для идеологии. Так идеократия поедает своих создателей и носителей.
Ради чего такие усилия и жертвы, что останется в разрушенном доме? Очевидно, то, ради чего совершались все преступления, – новый человек, партия нового типа и новое общество. Советский эксперимент продемонстрировал миру, чем кончается путь богоборчества и насильственной переделки человеческой природы: разрушением естественного уклада жизни и беспрецедентным истреблением людей. Это невозмож-но объяснить уныло повторяющейся случайностью или капризом того или иного вла-стительного злодея. Идеология содержит заряд агрессивных мотиваций, которые рас-крываются последовательно, по мере усугубления идейной одержимости. На каждом этапе метаморфоз идеократического режима отсекаются отработанные кадры. Но в представлении рекрутов идеологии борются не реальные люди и группы, а классы. Естественно, что класс-гегемон самой историей назначен к тому, чтобы восторжество-вать над остальными. Поэтому исчезновение с лица земли всех отсталых и реакцион-ных классов есть железная закономерность исторического прогресса. Уничтожаются не миллионы живых людей, а реакционные элементы и враги народа, расстреливаются не бывшие соратники, а оппортунисты и предатели. Для идеоманьяков это не террор и убийства, а закономерная и потому бескорыстная классовая борьба, которая будет обостряться по мере продвижения общества к коммунизму. Везде без исключения тотальный террор является неизбежным результатом идеократии.

Целое столетие радикальная интеллигенция мостила дорогу большевикам, кото-рые захватили в 1917 году бесхозный государственный руль, чтобы превратить его в топор социальной селекции. Началось, как и предписывали аристократы-декабристы, с физического истребления царской семьи. Уничтожаются последовательно: аристо-кратия, дворянство, крупная и средняя буржуазия, купечество, чиновничество, офи-церство, духовенство и монашество. Настали годы, когда принадлежность к этим со-словиям означала каторгу или смертный приговор. Со временем жёстко прореживается техническая и гуманитарная интеллигенция, истребляется мелкий собственник и частный предприниматель – сначала в городе, потом в деревне. В коллективизации ломается хребет бывшему союзнику пролетариата – крестьянству. Террор настигает и самый передовой класс: сначала уничтожаются лидеры рабочей оппозиции, затем в чистках сгинут пролетарские кадры, делавшие революцию, – как участники правых либо левых блоков.
На каком-то этапе оказывается, что отсечены все здоровые члены российского исторического организма. Такой ли хотели видеть Россию декабристы, Белинский, Чернышевский, Ткачёв, террористы-народовольцы, первые русские марксисты или даже меньшевики и эсеры? Скорее всего, они содрогнулись бы перед колесованным национальным телом, не сознавая, что сами взрастили палача и вложили в его руки топор. Они хотели всего только заставить людей служить «высшим» идеалам и поэтому ставили одни сословия или классы над другими по признаку пригодности их для перековки в нового человека. При существующем общественном строе невозможно было взрастить новый вид человека, следовательно, по убеждениям революционной и либеральной интеллигенции, строй необходимо разрушить. Неизбежные жертвы при этом оправдываются конечным результатом.
В воспалённом сознании апологетов глобального переворота за лучезарными утопиями не возникали реальные картины разрушенных деревень, умирающих от го-лода детей, массовых захоронений, ужасающих ночных бдений в пыточных камерах, утопленных священников, сваренных в смоле монахинь. Мимо их внимания проходи-ли страшные предвидения, описанные в русской литературе. Видение будущего ге-роиней романа Гончарова «Обрыв» российской деревни, где поля лежат в запустении, мужики спиваются, окна в домах без стекол; или картины одуревшей от водки и раз-врата, потопленной в реках крови России в описании Петеньки Верховенского в романе Достоевского «Бесы», – прозрения русских писателей казались всплесками горячечного воображения. Идеологи новой жизни склонялись к стерильным, безжизненным образам социализма из четвертого сна Веры Павловны в романе Чернышевского «Что делать?». Но безответственная игра ума и арифметизирование совести умастили дорогу, в конце которой был поднят булыжник пролетариата.

Таким образом, основная цель идеологии – формирование нового общества, в котором будут созданы условия для воспитания нового человека, с атеистически-материалистическим сознанием. Партия формулирует генеральную линию, меняющие-ся русла которой в каждый момент указывают на те жизненные сферы, которые под-лежат уничтожению. Этапы коммунизма (индустриализация, коллективизация, куль-турная революция, перековка, уничтожение классового врага) определяют основные задачи времени для идеологического молоха. Они внутренне взаимосвязаны, каждый из них предполагает и подготавливает последующие. Это путь разрушения духовных основ жизни, лишения человека свободы, превращения государства в механизм идеологического внедрения во все области жизни во всем мире. На каждом этапе отсекаются и уничтожаются наиболее здоровые и творческие силы, ибо они не подходят для нужд мировой революции и строительства нового общества. Идеократия неизменно направлена на разрушение всего положительного в человеке, обществе и государстве. Борьба идеократии с обществом вытягивается в бесконечную линию фронта: литературный фронт, производственный фронт, фронт коллективизации. Борьба с классовым врагом должна обостряться, несмотря на построение бесклассового общества, – этот тезис признает возрастание сопротивления общества по мере наступления на него.

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Related Posts Plugin for WordPress, Blogger...
Восточная Фаланга - независимая исследовательская и консалтинговая группа, целью которой является изучение философии, геополитики, политологии, этнологии, религиоведения, искусства и литературы на принципах философии традиционализма. Исследования осуществляются в границах закона, базируясь на принципах свободы слова, плюрализма мнений, права на свободный доступ к информации и на научной методологии. Сайт не размещает материалы пропаганды национальной или социальной вражды, экстремизма, радикализма, тоталитаризма, призывов к нарушению действующего законодательства. Все материалы представляются на дискуссионной основе.

Східна Фаланга
- незалежна дослідницька та консалтингова група, що ставить на меті студії філософії, геополітики, політології, етнології, релігієзнавства, мистецтва й літератури на базі філософії традиціоналізму. Дослідження здійснюються в рамках закону, базуючись на принципах свободи слова, плюралізму, права на вільний доступ до інформації та на науковій методології. Сайт не містить пропаганди національної чи суспільної ворожнечі, екстремізму, радикалізму, тоталітаризму, порушення діючого законодавства. Всі матеріали публікуються на дискусійній основі.

CC

Если не указано иного, материалы журнала публикуются по лицензии Creative Commons BY NC SA 3.0

Эта лицензия позволяет другим перерабатывать, исправлять и развивать произведение на некоммерческой основе, до тех пор пока они упоминают оригинальное авторство и лицензируют производные работы на аналогичных лицензионных условиях. Пользователи могут не только получать и распространять произведение на условиях, идентичных данной лицензии («by-nc-sa»), но и переводить, создавать иные производные работы, основанные на этом произведении. Все новые произведения, основанные на этом, будут иметь одни и те же лицензии, поэтому все производные работы также будут носить некоммерческий характер.

Mesoeurasia

Mesoeurasia
MESOEURASIA: портал этноантропологии, геокультуры и политософии www.mesoeurasia.org

How do you like our website?

>