Помня Прошлое, Созидая Будущее, Жить Настоящим!

Помня Прошлое, Созидая Будущее, Жить Настоящим!

Традиция - Революция - Интергация

Вы, Старшие, позвавшие меня на путь труда, примите мое умение и желание, примите мой труд и учите меня среди дня и среди ночи. Дайте мне руку помощи, ибо труден путь. Я пойду за вами!

Наши корни
: Белое Дело (РОВС / РОА - НТС / ВСХСОН), Интегральный национализм (УВО / УПА - ОУН / УНСО), Фалангизм (FET y de las JONS / FN), Консервативная революция (AF / MSI / AN / ELP / PyL)
Наше сегодня: Солидаризм - Традиционализм - Национальная Революция
Наше будущее: Археократия - Энархизм - Интеграция

15 дек. 2012 г.

Amalie Teplitz: “...Ein richtiger Mann…”

«Нет, я хочу обыкновенной, жизненной и животной страсти,
со всей её классической грозой».
И.Гончаров «Обрыв».

Она вчера сказала «НЕТ». Сказала так, будто бы это «нет» явилось итогом тяжелейших раздумий. На самом деле отказ давно жил в ней – в её сознании, движениях, смехе.
Она всегда знала, что скажет «нет»…впрочем, я также это знал, но непостижимым образом надеялся на обратное.
Вильгельминна-Виктория фон Витцлебен – Vivi - сероглазый эльф со стройными бёдрами. Её сказочно-тонкие пальцы сладко пахли акварелью и Coty.
Говорят, художник похож на свои картины.
Виви рисовала безлюдные города,– предрассветную дымку, скрывающую мнимую ломкость телебашен.
Ликующий Нотр-Дамм и напыщенные небоскрёбы, царство стекла, бетона и солнечных брызг. Люди, конечно, подразумевались, но они оставались «за кадром».
Виви рисовала безлюдные города.
Кроме того, она считалась признанной королевой стиля, - денди в женском обличии!… И только я знал, - Виви была королевой флирта.
Что, собственно привлекало в ней? Златокудрая невинность тридцатишестилетней нимфетки? Наверное.
…После двух скандальных разводов, я, сценарист и продюсер, Лесли Говард Мак-Грэгор решил связать свою судьбу с модной художницей – немкой.

Я тогда вращался среди актрис, продюсеров, модных дизайнеров. Как-то раз, на одном светском вечере, ко мне подвели худую нервическую красавицу – вамп. «Это художница по фамилии Уитслебэн» - представили её, коверкая немецкую фамилию на американский манер.
«Чем вы занимаетесь?» - спросила вамп.
«Пишу сценарии о ковбойском счастье»- отшутился я.
Виви была так не похожа на всех известных мне богемно-кокаиновых «ваятельниц», что я тут же увлёкся этой странной женщиной-девочкой...
Что, собственно, я знал о ней? То, что она играет в теннис и катается на фигурных коньках не хуже Сонни Хэни*, что у неё нескромные острые колени, а любимый цвет – жёлтый?
Она дразнила и знала, что дразнит. Виви с радостью принимала все мои предложения: мы объехали пол-Европы. На Крите я впервые поцеловал её нервные пальцы. Она рассмеялась и я не понял, – чей это смех – пресыщенной Мессалины или - недозрелой девочки из пансиона.
Неужели – и то, и другое?! Она была так цинична и ранима одновременно.
И вот теперь на борту «Queen Beatrice» моя королева флирта отказалась превращаться в «просто миссис Мак-Грэгор». Я, как дурак, спросил: а почему? - будто выяснение причин что-то изменило бы. Она рассмеялась – как тогда – и ответила, что если мне так уж интересно, она поведает мне о причинах.
Но завтра, всего лишь завтра…
Завтра наступило и теперь оно называлось «сегодня». Оно пахло морем и Coty.
Виви не форсировала события – она назначила точный час и не спешила «радовать» меня заранее.
Я знал, что она играет в теннис на нижней палубе – с сыном нефтяного короля Гэтлби. Очередная жертва? Впрочем, он годится ей в сыновья.
Я заказал для Виви апельсиновый сок. Она терпеть не может яблочный и мне пришлось поменять свои вкусы…
Запах яблок вызывал у неё отвращение, граничащее с фобией.
Но вот и она – теннисная юбка-плиссе трепещет на ветру, открывая худые породистые ноги. Виви похожа на королеву – в белой трикотажной майке и в короне из солнечных бликов…
-Hello! – она весело фыркнула, будто и не было тех месяцев, что мы провели вместе. Не было даже моего признания…и её отказа…
-Виви, ты, как всегда великолепна…и пунктуальна, - я тоже попытался придать своему тону цинично-игривые нотки.
-Ли, пунктуальность - наше родное, национальное, вбитое, втоптанное. В нас. А великолепие – о! - оставь его нашим кино-примам. Джейн Менсфилд – чем не вариант?
-Джейн Менсфилд* - глупая корова.
-Давно так считаешь? - даже в эти минуты Виви пыталась язвить.
-Мне помнится, фройляйн Витцлебен, вы изволили назначить на сегодня разъяснение вашей позиции по известному вопросу.
-Ах, да. Гименей сегодня удручён.
-Удручён я, а вовсе не Гименей.
-Ну, ладно, Ли. Я расскажу тебе свою историю, - произнесла Виви, скользя взглядом поверх голов танцующих пар,-…если это, конечно, утешит тебя.
-Виви, ты всегда была язвой.
-По-моему не я, а твоя первая жена…Голди Бэкстед. Это она наградила тебя язвой желудка. На нервной почве. Кажется, Madame сбежала с красавцем из рекламного ролика собачьих полуфабрикатов? О! Он был великолепен в роли хозяина норовистой сучонки. Твоей Голди не терпелось, чтоб и её также потрепали по загривку!
-Виви!!!
-Всё, всё, всё! – она примирительно взмахнула тонкими до прозрачности руками и залпом выпила свой orangate.
-…Ты, хотя и мечтал видеть меня новой Мак - Грэгор, совсем не знаешь моего прошлого. Быть может, узнав его, ты переменишься ко мне. Уж, во всяком случае, перестанешь кусать локти.
-Ты была…женщиной для свиданий…натурщицей…?- в ответ на это Виви метнула уничтожающие «молнии».
-Ли, почему, вы – мужчины - так одноклеточны? Просто вольвоксы какие – то! Мир женщин для вас прост, как мычание. То есть, делимся на шлюх и наседок…И те, и другие – самки! Даже те, кто не хотят в этом признаваться…даже сами себе.
-!?…
-Ладно, Ли, слушай, Этого я ещё никому не открывала, - Виви ещё немного помолчала и резко, вызывающе начала…
-…Я родилась в берлинском Митте – угол Унтер-ден-Линден и Фридрихштрассе.
Семейка наша не вынесла из «Великой Войны»* ничего, кроме бедности. Отец, бывший имперский вояка, рано вышел в отставку, объяснив это тем, что ему противно пресмыкаться перед шайкой Ратенау*. Глупости. Просто ему дали понять, что он никому не нужен в новом Рейхсвере*.
Его «кайзеровские» усишки и пивное брюхо смотрелись, как пародия на пруссака. Такого добра и без него было много! Он был плохим командиром и абсолютно никаким отцом.
Мама – вот, кто был настоящей главой семьи.
Адельгейда – Августа фон Зейдлиц. Она считала отца намного ниже себя, хотя бы потому, что была из более славного рода. «Мои предки были рядом с Фридрихом Великим!* Рядом с кем были в тот момент твои?!» - этот вопрос, не требующий осознанного ответа, маман задавала с удивительным постоянством.
Я ходила в штопаных чулках, но твёрдо помнила, рядом с кем когда-то были мои предки.
Повторяю, мы жили бедно, несмотря на папины заслуги и мамину родословную. За обедом был жуткий супчик из трёх картофелин, а по праздникам мне иногда дозволялось съесть мороженое. Это объясняли исключительно тем, что «настоящая леди» должна иметь тростинку-талию, а икроножная мышца не имеет право быть толще шеи».
Мама с энтузиазмом носила корсет, хотя все цивилизованные дамы давным-давно от него отказались. Вся Европа оголтело влюблялась в платьица Коко, лишь моя Mutter неизменно шнуровала свой стан. Ничто – ни статьи о вреде корсетов, ни мода, ни прибаутки соседок, - не могло убедить нашу мамочку покончить с этим мазохизмом. Мне одно время казалось, что она даже спит в корсете!
Знаешь, подруг мне подбирали тоже с учётом маминой «геральдики». Иногда к нам приходили такие же корсетные матроны. Они гнусно выделывали книксены и весь вечер журчали о скучном. С матронами приходили дочки – тупые, чванные и такие же нищие, как и я.
Согласно маминой концепции воспитания, мне предписывалось бренчать Шуберта, говорить по-английски и танцевать венский вальс.
За стенами нашего унылого обиталища бушевал фокстрот.
Дамы – Bubikopf*отчаянно оголяли ноги на пляже Ванзее…А мы сидели среди фамильного барахла и гордились регалиями фон Зейдлиц.
По стенам были развешаны портреты прусского генерала Зейдлица и его жены. Портретный стиль назывался смешно – рококо. Как кудахчет курочка в детском мультфильме.
Дама фон Зейдлиц была красива – с маленькой круглой головой и фальшивой розой на корсаже. Она напоминала куколку. Талия была затянута до «обхвата мужских ладоней»…
Потом, в конце войны, этот портрет попал «в плен» к русским… Кажется, его потом продали какой-то частной коллекции в Англию.
Да, у меня было мало развлечений в ту пору. Меня не пускали даже в синематограф! Имена Лиа де Путти, Чаплина, Пикфорд для нас ничего не значили. А ведь ими бредил весь мир!
Кстати, образование моё проходило также в домашних условиях. «В школе она научится этой современной гадости!», - прогрохотала мама в ответ на робкую попытку отца отдать меня в гимназию.
Мама сама обучала меня всем наукам и только музыку милостиво «уступила» престарелой француженке – мадам Арно. С мадам было дико скучно, но зато она никогда не дубасила меня готовальней!!!
Конечно, я всегда любила свою мать. Во всяком случае, восхищась ею. Даже в старом некрасивом платье она была графиней Зейдлиц, - прямая, тощая, с аскетичным жёстким профилем. Такими в моём представлении были древнеримские весталки или валькирии.
-Неправда, Виви, валькирии – очень мясисты, а весталкам не позволялось заводить себе пару, - смешливо выдал я, пытаясь немного охладить напыщенную Виви.
-Ли, это всего лишь мои детские фантазии… Только у вас, в Америке, все должны быть похожи на Микки-Мауса или Джуди Гарленд*!
Глядя на заострившееся личико Виви, я хорошо представил себе её мать – вечную Валькирию из «золотых двадцатых»…В штопаных доспехах поверх смешного корсета.
-Будешь смеяться, но этот мамочкин аристократизм я начала сознавать, когда она стала…шить на дому. Да, да! Шить на дому! Цены безудержно росли, папина пенсия – и не думала. Вот мама и решила попробовать себя в качестве модистки. И для кого?! Для жён и дочерей еврейских банкиров. Шила, конечно, по французским “Vogue”. Их приносили всё те же клиентки.
-О, это была совсем другая публика! Я прекрасно помню этих банкирш - Гозман, Каценельштейн, Лозевитц… Полнотелые, с широченными ляжками, с пальцами – сосисками. Банкирши пахли одинаково - сладким парфюмом .
Я верещала от детского восторга при виде тех волшебных тканей, которые они приволакивали маме. Одна она умела создавать настоящие шедевры. То были даже не платья, а…оперения фантастических птиц!
Тогда-то я и осознала несусветную пропасть между графиней Зейдлиц и румяной Madame Гозман с её парижскими боа.
Мамочка откровенно не выносила своих работодательниц…
-У Гозман под ногтями – грязь, кудри сальные…Чулочки – чисто филь-де-перс, а от ног – воняет, хоть беги! А Лозевитц?! Вы видели этот «фронтон»?! Интересно, после их визита в универмаге вообще остаётся ткань?…Милые мои, знаете ли вы, чего стоят ваши утренние булочки с кофе, а?! Мамочка обшивает всякую нечисть!!!
-Между прочим, папе ужасно нравилась Гозман, он всегда целовал ей руки. В отсутствие мамы, разумеется!
У Гозманши были две девчонки – Клэрхен и Миррхен – такие же сладкие толстушки, как мамаша. Обе – просто девочки с открытки, - пухлощекие, с сочными ртами и каштановыми кудряшками. Им, как и мне, было в ту пору десять лет. Но что была я рядом с ними? Белёсый курёнок без бровей и ресниц. Мои длиннющие ноги были так худы, что Гозман, приходя к нам по-свойски жалела меня.
-Ах, бедная Миннхен. Один позвонок и тазобедренные костоцки…Ах-ах…Девоцкам так ведь хоцца эклеров. Мои пампушецки каждый день имеют по целой дюжинке. Отцего ваша мамеле не даёт вам эклеров?!! Или она, таки, не хоцет вашей замужней будуцности?!? С такими цастями тела сложно сделаться приятной для муччины…Ах-ах…
…Я сглатывала слюну – пополам с обидой – и выдавала, что у «настоящей леди» бёдра не должны быть шире плеч, а талия обязана быть оч-ч-чень узкой.
Между тем, сестрички Гозман вовсю занимались моим «образованием», так как были моим единственным источником информации о реалиях внешнего мира. Ведь они не только объедались эклерами! К их услугам были кинозалы, кафе, аттракционы в парке.
Как-то раз они заманили и меня на «Голубого ангела» с Марлен Дитрих…* Мама уехала в Дармштадт, а мне велела повторять «Менуэт» Боккерини. Не тут-то было!
-И ты была так потрясена увиденным!…
-Знаешь, на протяжении всего сеанса мне было гадко и стыдно. Марлен, аппетитная как те эклеры, изображала красивую певичку Лолу…И пела:
«Einen Mann, einen richtigen Mann!» Мужчину, настоящего мужчину ей, мол, подавай!
Я с трудом досидела до конца сеанса. В моём сознании не укладывалось: как, каким образом профессор из фильма смог без памяти влюбиться в этот кусок порочного мяса? Как?!? Неужели у него в детстве не было мамы, которая навсегда вбила бы ему в голову мысль о сословном неравенстве?!?
Потом эта мысль сменилась другой – страшной и сладкой, запретной и липкой…до мерзости… Меня всю корёжило от этого«Einen Mann, einen richtigen Mann!»
А гозманские девчонки всю дорогу пели песенку Лолы. Они дрыгали пухлыми короткими ножками и как бы невзначай задирали накрахмаленные юбочки…
…Всё те же Гозманки просвятили меня в половом вопросе. Они относились к этому так просто и небрежно, что меня чуть не выворотило.
-Это делают все.
-Да! А с настоящим мужчиной это бывает послаще эклеров!
-Сомневаюсь! Есть штуки и поприятнее!!!
Мне было столь мерзко, что я не возжелала больше с ними дружить! Это был детский бунт против фрейдистских мерзостей. Но увы… Смутный восторг, соединённый с отчётливым чувством отвращения, поселился во мне.
…Время шло. Я превратилась в девочку – подростка.
Я ничуть не похорошела – в глазах Гозман – ноги стали ещё длиннее, волосы приобрели сероватый оттенок, глаза по-прежнему не отличались «глубиной». Зато я знала наизусть всего «Мак-Бета», по-английски, разумеется! Мама почти гордилась мною.
Папаша целыми днями щелестел газетами, ругал Коминтерн, Пуанкаре, Чемберлена… Короче, политика его не удовлетворяла!
Меж тем, наша несгибаемая Mutter начала всё больше пропадать из дома…
-Ага! Твоя «весталка» решила …
-О, нет! Хотя тупые соседи именно так и подумали, ибо возвращалась она почти ночью – непривычно весёлая, возбуждённая…и с кипой каких-то листовок…
Как-то раз фрау Холтофф, снизу, так и заявила нашей мамочке: «Эльке, вы ещё очень интересная женщина, а ваш Эрни…о!» Разумеется, я вовсе не поняла, на что намекала фрау Холтофф, но мама тогда сильно разгневалась.
Оказалось, что наша мама в тайне от всех вступила в НСДАП…
-Мы, немцы, арийцы…Честь и совесть человечества! Освободительная миссия…! Кровь и почва!!! Вы – ленивые уроды! Миннхен, тебя это тоже касается! Сидит сиднем, а нация гибнет!!!
Вскоре мать разогнала бóльшую часть своей клиентуры. Она объяснила это тем, что «прислуживать еврейскому плутократизму не намерена ни за какие пряники!» Мы опять страшно обнищали, но жить стало как-то свободннее,…что-ли.
Мы теперь целыми вечерами читали “Der Angriff” с зажигательными речами Геббельса…
Как-то раз, промозглым осенним вечером, мать взяла меня на митинг нацистов в Спортхалле*. Там я впервые увидела Гитлера. Меня заворожил звук его голоса, хотя я и не вдавалась в содержание произносимых слов.
В моей памяти навсегда остался первобытный, экстатический рёв толпы, одуряющая яркость прожекторов и …радость, - ни с чем не сравнимая, бьющая по глазам, по нервам радость!
Отцу нацисты не понравились. Теперь понимаю – почему. Сработал принцип - «то, что нравится моей мымре, не может быть хорошим - по определению». Правда, ей-то он говорил, что просто «далёк от политики»
-Кстати, а как поживали твои «просветительницы» Гозман?
-Да, хоть я и переругалась с Гозманками, видела я их довольно часто.
К тринадцати годам они окончательно оформились в приторных, жирноруких красавиц. За ними уже гонялись кавалеры.
Напомаженные эстеты таскали их по разным дансингам, катали в авто с открытым верхом и даже – поили шампанским!
-Они думали, что твоим …Гозманкам никак не меньше шестнадцати!
-Конечно! Кавалеры – то у них были настоящие «взрослые» - с тонкими усиками, сигарами, тугими бицепсами. Это была настоящая клоака, слегка замаскированная внешним лоском. Меня от всего этого жутко тошнило.
Помню, как они катили по Курфюрстендамм, хохотали в своём «Оппеле»… До меня донеслось: «Эй, ты, драная графиня!» Это кричала Миррхен – она была побойчее.
Я тогда остановилась, точно кукла, у которой кончился заводной механизм. Мне казалось, что все вокруг наслаждаются моим стыдом, ведь «драная графиня» - это я… А крикнула это красивая толстая Мирра Гозман, у которой семь или десять шиншилловых манто!
-Виви, а…тебе хотелось стать такой же красивой, сытой, чтобы кавалеры…в авто, с бицепсами?
-Нет!!!!!
-А ты не обманывала себя?
-Нет, зачем ты так? Гнусавый «казанова» в полосатых носочках никогда не был моим идеалом… Будь у него даже личный аэроплан! Так что малолетние гетеры надрывались зря – мне к ним ничуть не хотелось! Впрочем, хватит о них!
…Помню конец января тридцать третьего. Это был какой-то нескончаемый праздник. Нет – угар. Не успела я опомниться от Рождественской ёлки, как произошло событие, повлиявшее на меня сильнее, чем все предыдущие тринадцать лет скучной жизни.
-Ты…влюбилась!
-О, нет. Просто Гитлер пришёл к власти…
-И…
-Не перебивай меня, -Виви даже раскраснелась от досады, - можно подумать, мы сочиняем киносценарий в соавторстве. Если не умеешь слушать – с тебя довольно вчерашнего «резюме»!
-Прости, прости,- я примирительно взял её за руку, мягко пожал, точно мы были всё ещё влюблены.
-С приходом Гитлера мир вокруг меня стал стремительно меняться. Тот памятный митинг в Спортхалле был лишь прелюдией, ожиданием этих изменений.
Мне казалось, что весь «старый порядок» с его крикливыми Гозманками как-то сразу прекратил своё существование.
Напротив мы, нищие носители нордических идеалов, превратились в новых Валькирий и Зигфридов… За одну ночь – как Золушка в Принцессу.
Кстати, Гозманы быстро сообразили, что им предстоит в «Тысячелетнем Рейхе». Я видела, как они грузили на машины своё барахло.
Мои врагини, Клэрхен - Миррхен, и теперь выглядели весьма колоритно.
В «суровую годину» они умудрялись оставаться настоящими дамами! Яркие шёлковые платья облепляли их крутые бока, тонкие пояски из дорогой кожи подчёркивали резко обозначившиеся талии, руки выше локтя казались полней моих ляжек… Они как бы говорили всем своим видом: «Уроды, вы ещё оч-ч-чень пожалеете о нашем отъезде из Германии!»
Их мать, немного постаревшая, но всё ещё красивая, сильно нервничала и кричала на грузчиков. Её картавый фальцетик, напоминавший птичье курлыканье, безжалостно раскалывал тишину весеннего вечера.
Они меня не видели – я стояла, прислонившись к холодной стенке соседнего дома. Торжествовала ли я? Немного – по-детски. Я ощущала себя сильной, смелой, открытой… Но не вышла, не кинула им своё презрение, как они кидали его мне.
Уже после войны я узнала, что Гозманы обосновались тогда в Париже, а во время оккупации сестрички умудрились даже сойтись с двумя офицерами Lűftwaffe!* Выдавали себя за француженок–Гюзмонн. С такими – то задницами!!! Об этом прознало Gestapo и влюблённым парам пришлось расстаться.
Офицеров отправили в Дахау, Гозманок – в Аушвиц. Вероятно, они и в концлагере нашли применение своему libido – среди охранников было порядочно сволочи…
Как-то раз, за завтраком, Mütterсhen заявила:
-Эрнст, наша Миннхен уже вполне политически грамотна и нет никакого смысла продолжать держать её дома. Ей стоит попробовать свои силы в нашем «Союзе немецких девочек». Прекрати жевать свой Tilziter! Заткнись и слушай!!! Да, да! Я требую, чтобы Миннхен вступила в наш Союз. Не смей мне перечить, чудовище!
-Эльхен, дорогуша, но ты же сама всегда радовалась, что наша Минна – домашняя девочка, - не играет в этот ужасный футбол…
-Фи, как вы глупы, Эрнст! Кстати, со стола упала вилка! Соблаговолите поднять её!
- Во время этого «диалога» я делала вид, что поглощена жидким чаем. Во мне всё ликовало! Бедное сердце колотилось так, будто я выхлебала жбан чёрного кофе. Я так боялась, что Mütterсhen вдруг передумает!
-Увы, ты не можешь оценить моего тогдашнего волнения. Это…как вечно голодающему бедняку вдруг пообещали тарелку, нет – кастрюлю супа.
Я усмехнулся, вспомнив свою вторую жену – Флоренс Лоренс. Она постоянно садилась на разные виды диет, становясь тут же злой и скаредной. В течение своего гастрономического воздержания она изводила всех мечтами о свиной ножке с подливой и лавровыми листочками.
Виви не заметила моей недоброй ухмылки. И хорошо, иначе я не смог бы ей объяснить, почему я вдруг вспомнил свою вечно-голодную Флоренс.
Виви была слишком поглощена воспоминаньями – сладкими и терпкими, как яблочный сок… Она на мгновение вспыхнула, крохотный яркий рот был слегка приоткрыт, золотистое чудо её волос рассыпалось по плечам.
Виви была счастлива.
Она вновь ощутила вкус, цвет, аромат своего детского блаженства, - свежего и пряного, как оранжевый вечер её «Женевской осени».
-Ли, ты почему-то не кушаешь свой «Эмменталь», - Виви тут же поспешила разрушить хрупкую гармонию, которую сама и создала. Она рассмеялась и подтолкнула мне тарелку с прозрачными ломтиками сыра.
-…Продолжай, Виви, мне очень интересно. Итак, мама вознамерилась посвятить тебя в юные фашистки…
-Да. Мне очень понравилась форма с коричневым галстуком, белые носочки, ну и вся та чепуха, которая так занимает маленьких девочек.
… Моя Jugendführerin*, Берта Шольц, была дочерью врача-педиатра. Дед её тоже был доктором. Из женщин в семье была только Берта, да ещё годовалая приёмная девочка. Берте уже исполнилось достаточно лет, но она была так худа, невзрачна и мала ростом, что дома все её звали – Мышка.
Берта Шольц была некрасива и сознавала это. Коротко стриженная, в маленьких круглых очках, с большим, подвижным – явно «неарийским» ртом, она была какой – то воинственно – жалкой. К тому ж, у Берты были худые кривоватые ножки.
Несмотря на явные «не-достоинства», Берта отлично плавала и каталась на велосипеде. Да, она ещё так много знала о детских болезнях, что от её «лекций» у всех начинался коклюш! Особенно Берта опекала меня – я ведь была единственной девочкой из high – society.
Jugendführerin казалась мне ходячим учебником дидактики. Мы прозвали её «Наша Зануда».
Несмотря на занудство Берты Шольц, мы целыми днями пропадали в штабе Союза, и я страшно радовалась, что теперь можно не танцевать венский вальс. Фортепьянные «ля–бемоли» по случаю подъёма национального духа тоже отменялись!
Маме Зануда пришлась по душе, к тому же Берта изъявила желание преподавать мне алгебру и геометрию – стратегические науки! Мама аж заколотилась от счастья, услышав занудское: «Грядёт эпоха тотальных войн! Мы обязаны быть на страже!!!»
Летом 34-го Зануда организовала велопробег Берлин – Дрезден. Я вернулась загорелая и подтянутая. Из худосочного уродца с острыми ключицами я превратилась в угловатую спортивную девушку с хорошо натренированным телом.
Мама была в ужасе от моего загара. «А ещё эти бицепсы, трицепсы…
Чёрт знает, что такое…»,- помнится сказала она, обескураженно глядя куда – то в сторону. Увы, с приходом новых народных идеалов, мамина корсетная эстетика окончательно вошла в учебник по истории костюма.
Я же, оставаясь очень худой, приобрела осанку и пластику настоящей спартанской девственницы. Кстати, в ту пору меня абсолютно не занимал «половой вопрос».
То, что было старательно посеяно Гозманками, казалось, не взойдёт никогда. Если же я вдруг вспоминала об этом, то мне становилось дико или смешно: как я могла ещё и слушать про такие гадости?!
Мы тогда жили в идеальном, даже сказочном мире. Как эльфы или принцессочки из Перро. Разве, что эти Сандрильоны ходили под знаменем с руной «Sieg», с барабаном и «Хорстом Весселем». Все наши разговоры про мальчиков – «кто-в-кого-влюблён» - были проникнуты ребячьей невинностью и к coitus отношенья не имели.
-Да, действительно, милая Виви. Разве у эльфов возможна половая жизнь? Кроме того, сложно представить беременную Золушку или брачное ложе Спящей Красавицы!
Виви расхохоталась. Взгляд её сделался тёплым и влажным. Море казалось бесконечностью. Я так хотел, чтобы и рассказ Виви был подобен этому морю.
Я с наслаждением представил Виви в роли Шехерезады с её безбрежной сказкой длиной в Любовь.
-Знаешь, Ли, нам тогда постоянно талдычили о «главном предназначении немецкой женщины». О материнстве. При этом наши фюреры не загаживали наши «эльфовы» извилинки сексуальным ликбезом. Лично я вообще не отождествляла это с процессом деторождения. Мне бы и в голову такое не пришло! Слово любовь не означало «любовь к мужчине». Мы тупо и беспросветно обожали Фюрера. Многие были влюблены в Альбах-Ретти или Фрёлиха.*
На худой конец – в такого же сопливого Hitlerjunge! Но это было по-детски трогательно!
-Н-да, тебе стоило появиться в Нюрнберге в 46-м! Представляю! Руденко с Лоуренсом рыдают от умиления, а Кальтенбруннер получает букет фиалок. Вместо виселицы…
-Ли, но разве я виновата, что гитлеровский режим заботился о детях? Во всяком случае, нас берегли, лелеяли.
-Как молодых свинок перед праздничком! Вас готовили для бесконечных войн!
-Пусть! Мы были готовы! А к чему готовят в ваших знаменитых колледжах?! «Успех любой ценой!» - вот ваш призыв. Деньги – вот ваша мораль.
-Я понял.
-Что?
-Причину. Почему ты не хочешь выходить за меня.
-Глупости! Я вовсе не считаю тебя типичным янки.
-Спасибо. Это очень кстати.
-Не злись. Просто человек всегда… почти всегда идеализирует своё детство.
-Значит, не поэтому?
-Нет… Впрочем, я жутко устала, да и ты не заслужил продолжения. На сегодня хватит. Я…хочу танцевать. Ли, пригласи меня на танец. Мне нравится эта музыка. Что-то из Гленна Миллера?*
-Да, «Мне сентябрь кажется маем».
Глаза Виви сделались бирюзово – нежными, грустными, как у маленького лесного эльфа из её сказки. Виви была открыта для любви, страсти, томления. Но она любила не меня. Кого? Фюрера из своего детства? Фантазии, погребённые под обломками Рейхсканцелярии? Кого? Или – что?
Мы долго молча танцевали, вернее топтались под сентиментальный джаз Миллера. Я обнимал её целомудренное стройное тело. Её руки покоились на моих плечах, и всё было как когда-то не с нами. Виви не смотрела мне в глаза.
Её бирюзовый взгляд скользил поверх голов танцующих, по сверкающим водным бликам, по непреодолимому пространству, наполненному солнцем и облаками.
Она любила. Не меня.
…На следующее утро я вновь ждал Виви. Юноша – официант, почти мальчик, изящно поставил передо мной два тонких стакана. Белая поверхность столика сияла отражённым золотистым светом. Казалось, ледяные стаканы загорелись двумя маленькими солнышками.
Пахло свежестью и восторгом. Таким восторгом одаривает нас только утро.
Виви снова играла в теннис. Глупый Гэтлби потребовал за свой выигрыш поцелуй. Виви рассмеялась и чмокнула барчука в изящно выстреженный висок.
Палуба была полна света. В ожидании Виви я развлекался, как мог: считал красивых женщин. Сколько их на палубе? Девять. Нет, теперь десять. Стройные и кругленькие, блондинистые, медноволосые, темнокудрые… Все они были ярко, крикливо одеты. От босоножек до зонтиков, - всё было тропически – одуряющим. Они представлялись мне экзотическими павами в период брачных игр.
…Чья – то рука опустилась мне на плечо. Виви?
-О, Ли, я гляжу, ты не теряешь времени даром. Ещё бы! Столько великосветского мусора. Хотя бы вон та, тёмненькая. Фигурка – песочные часики. Похожа на Гозманок.
Сегодня Виви оделась в летний костюм цвета «само». Он идеально подходил к её загару и, конечно, к цвету ногтей и помады! Увы, она была безупречна. Античная Диана – ничего лишнего. Мамино воспитание.
На фоне её скромных форм, фигура тёмненькой девушки показалось мне вульгарной и скучной. Я отвернулся от тёмненькой.
Виви допивала свой сок маленькими глотками. Она наслаждалась, точно это был не orange, а нектар Богов, налитый вечно – юной Гебой.
-Детка, ты обещала…
-Помню, помню. Если тебе интересно.
-Прекрати кокетничать. Тут хватит эмоций на целый роман. Эх, нет со мной рядом никакого Эмиля Золя!… А то бы мы с ним что-нибудь начеркали для Голливуда! Кстати, не попробовать ли тебе самой?
-С меня хватит и моих картинок!
-Да, они, пожалуй, хороши. «Эйфелева башня утром». Почему ты никогда не рисуешь людей?
-Мне достаточно башни!
-Ты всегда была мизантропкой?
-Отнюдь, в Союзе мы все дружили. Зануда показывала нам Большую Медведицу, говорила, что хочет полететь в стратосферу. Я знала, что её никогда не примут в лётную школу – из-за близорукости.
-Кем она стала?
-Не важно.
-А с мальчиками вы тоже дружили?
-Когда мне исполнилось четырнадцать, мамочка начала приглашать к нам домой ребят из хороших семей. «Из кланов» - как любила говорить она. Мама жутко боялась, что я начну крутить любовь с каким – нибудь «кухаркиным сыном» из Hitlerjugendа. Она, хоть и слыла образцовой нацисткой, всё ж к низким сословиям относилась с прискорбной брезгливостью.
Приглашаемые мальчики были мне непонятны. Они жили в своих бранденбургских имениях и скорее походили на героев Диккенса, чем на современных немецких мальчиков.
Они мне все не нравились, а хорошо запомнился только один. Этот последний был из фамилии «Риттер фон Веллерсгейм». Мне он показался очень уж умным. Прямо, как наша Зануда. У него ноги были разной длины и он страдал от этого. Весь вечер, помнится, он перебивал в разговоре свою маленькую скромную маму, а «под занавес» объявил, что все великие люди обладали физическими недостатками.
К примеру, лорд Байрон, который, кстати, был тоже «разноногий».
Юный Риттер выдал, что Сократ был гомосексуалистом, Ницше – психопатом, а у Льва Толстого была такая ужасная борода, что в ней водились мелкие грызуны.
На это моя мать, которая и сама была не очень довольна этим визитом, холодно заметила, что Отто фон Бисмарк не имел никаких физических недостатков.
После этого «раута» мне больше никого не приглашали, видимо решив, что я ещё слишком юна, дабы знать, что такое «гомосексуалист».
А я и впрямь была юна. Юна и невинна. По настоянию мамы я всё ещё носила глупые косички, хотя мне и хотелось подстричься по моде.
Кстати, в войну фон Риттер был карателем и в 46-м его судили в Польше. Говорят, он запрягал в повозку польских девушек и даже приказывал им кричать «иго-го!» Остроумец, да?
-Сволочь.
-Да… А мама по – прежнему чётко фиксировала все мои знакомства. Зануда, хоть и не входила в «клан», была всё-таки дочерью доктора. Другие же девочки из незнатных семей являлись для мамы чем – то вроде бездомных собачонок. Приглашать их домой строго воспрещалось.
Маме почему – то казалось, что люди «низших сословий» ходят в гости лишь затем, чтобы наедаться. Смешно! Многие из них ели гораздо чаще нашего и, вероятно, не пришли бы в восторг от матушкиного морковного парфе.
Между прочим, она постепенно заделалась активисткой Союза арийских матерей и даже читала какие – то лекции по педагогике. Что ж, ей нравилось быть популярной.
Папаша по – прежнему читал газеты, но потом, когда понял, что все нацистские «боевые листки» пишут одно и тоже, принялся активно поглощать беллетристику.
Особое пристрастие он питал к русской литературе. К тому времени большая часть русских авторов была запрещена, но зато оставались Turgenev, Gogol, Dostoewski и, конечно же, Tschehov. К его пьесам отец питал особую слабость.
-Эй, умник!… Нет, Миннхен, взгляни на это чудо природы! В пятьдесят лет он открыл для себя славянские миры ! Вот увидишь, скоро этот изверг начнёт сочинять опусы.
…А я старалась не вникать в семейные склоки,- убегала в штаб Союза. А если там не было сборов, то просто сидела на бульваре и рисовала дома. Дома получались кривые, но красивые. Маман, увидев мой Kaiserhof, сказала, что «просто вылитый». Короче, меня сложно было удержать дома, среди фамильных редкостей, главной из которых была моя мама.
-Виви, как я понимаю, эта идиллия не была слишком продолжительной?
-Увы. В 35-м нас всех перевели во «вторую ступень» - в Союз германских девиц. По-немецки «BDM». Всё бы хорошо, но Судьбе было угодно познакомить меня с…
…Её звали Ингрид Бауэр…, - Виви прикрыла глаза рукой. Было видно, что она страшно устала.
-Ли, прости, но я сегодня…
-Я уже сообразил. Потанцуем?… Кстати отец твоего обожателя Гэтлби даёт бал в честь своей новой супруги. Она у него седьмая по счёту.
-У! Кто такая?
-Какая – то шлюшка с Бродвея. Из кордебалета.
-Интересно! – ахнула приободрённая Виви.
В небе сновали беспокойные чайки. Мне было сладко от мысли, что впереди ещё целый вечер в обществе неподражаемой Виви.
В воздухе растворялся Сoty…
Бал в честь прекрасной миссис Лорейн Гэтлби оказался глупым и скучным. Все что – то ели, а Виви неподражаемо хихикала…надо мной.
Утром я всё ей высказал.
-…Ты порядочная стерва, Виви. Зачем ты вчера танцевала со старшим Гэтлби?
-О, его новая жена слишком розовотела и фигуриста, чтобы я, крыса – перестарок, могла составлять ей конкуренцию. Лорейн – это просто какая – то гремучая смесь из Офелии с Ритой Хейворт*. Порочная невинность окрыляет престарелых селадонов!
-Ты стерва, Виви! Талантливая капризная стерва! В результате страдали трое.
-Это кто же - трое?
-Младший,…Лорейн и …я.
-Первые двое меня не волнуют. Красотка быстренько запрыгнет в постель младшего, а потом… Ах, оставим эту гнусь на растерзание газетным мастодонтам!
Но ты – то чего страдал?
…Сегодня Виви выбрала для себя тонкое летнее платье. Волна бледно – голубого щифона омывала её худые широкие плечи. Декольтированные ключицы торчали вызывающе – нежно.
-Ладно, моя флиртующая Валькирия, обрати своё восхитительное злоязычие в иное русло. …Что – то там по поводу твоей роковой приятельнице по имени Ингрид…
-О, да у тебя память, как у Бонапарта. Видимо, античная Мнемозина чересчур благоволит тебе.
Виви эффектно опустилась в плетёное кресло и закинула ногу на ногу. Голубой шифон податливо качнулся, обнажив острое, как шпиль, колено.
-Да, Ингрид Бауэр, - вот уж была образцовая арийская кобыла! Хоть теперь – на плакат! - Виви смешно поморщилась, - представь себе – крепкий тренированный торс, длинные ноги, налитые грубой мускулатурой, бесподобное вымя – как у кормилицы… Скуластое румяное лицо, белозубая улыбка, ямочки на щёчках…Как и положено, она была белокура и светлоглаза. Я там ничего не забыла?
Всё её существо источало торжество плоти – во всех проявлениях. Даже смех её был плотояден, - хрипловатый, низкий, заразительный.
Да, прибавь – ка к этому аппетит, достойный зверозубого ящера и крепкие ляжки! Гастрономическая развращённость – а именно так мы называли обжорство – была у неё в крови…
-Ну, наверное, не только гастрономическая, не столько… Примитивная обжора вряд ли так поразила бы тебя.
-Да, эскалоп, как таковой, не способен воздействовать на эмоционально – волевые сферы.
… Её отец держал мясную лавку. Когда я увидела его впервые, он мне даже человеком – то не показался. Так, огромный кусок ветчины, принявший человеческий облик. От него страшно пёрло пивом, а пальцы рук были какого – то свекольного оттенка.
-В общем, излучал гармонию!
-Н-да. Мясник числился в рядах так называемых «старых борцов». Ну,тех, что были с Фюрером до прихода к власти
…Мы не понравились друг другу. Я ведь была для него представительницей высокомерного бомонда, да и к тому же просто уродлива!
Я помню этот отсутствующий взгляд, обвислые щёки, пивную отрыжку. В первый же вечер нашего знакомства мясник фамильярно схватил мой острый подбородок.
-А-а-а… Дама фон Витцлебен. Белая кость, тощее филе!
Гы – гы гы!
Я вся залилась кумачом негодования, а Ингрид сочно расхохоталась.
-Не бойся, папа ничего не имеет в виду. Ты ему, как женщина не приглянулась!
Весь вечер, проведённый у Ингрид, я вдыхала запахи чудесного мясного кушанья. Кажется, это была свинина. Аромат сводил меня с ума, я была готова глодать дверные ручки, но… даже не притронулась к угощению. И дело вовсе не в пресловутом “keep the body”, а в том, что дама фон Витцлебен не кидается на плебейские объедки!!!
Ингрид сказала, что я чудачка и тупая мечтательница и что с такими костями меня никто не полюбит. Прямо как Гозман когда - то!
Сама же она была прекрасна, настоящая богиня Фрейя, - налитая, упругая, зовущая к совокуплению. Даже пластический хирург не нашел бы в ней изъяна. Хотя, для большинства истинных эстетов, она предтавлялась бы обычной толстухой.
Мать Ингрид, вопреки моим прогнозам, оказалась бледным дистрофичным пугалом. Мне до сих пор не понятно, что объединяло эту серятину с бронтозавром из «старых борцов».
…Ингрид сознательно уничтожала все мои иллюзии. Она считала, что мои рисунки – блажь, мама – ханжа, а сама я рискую стать тем же.
-Жизнь дана для наслаждений!!!
-Ты… эпикуреец, да?
-Прекрати сыпать свои умные словечки! Тошнит.
-Милая Виви, судя по характеру высказываний, ты недолюбливала Ингрид.
-Сложно сказать. Я одновременно обожала её и ненавидела… презирала и восхищалась ею. Знаешь, так бывает.
-Ну да, как у меня с шерифом штата Арканзас. Он время от времени хотел упрятать меня за решётку. Ему, видишь ли, не очень нравился мой бизнес. Но, увы, меня сводила с ума его игра на банджо! Он играл по вечерам в одной забегаловке «Вечер у Лисси». Ну, мы это дело звали просто…
-Ты нарочно, урод? – Виви сделала обиженное лицо, хотя мне сразу стало ясно, что никакой обиды нет, - правда, Ли, общение с ней казалось мне умопомрачительным, жгучим, запретным! Если бы моя мама узнала… О!
Ингрид была красива своей непородистой сочной красотой, непосредственна, груба, явно порочна. Представь, она к тому времени уже успела вкусить прелестей секса! Ей было шестнадцать, то есть на год старше меня!
Её полюбил друг семьи – тоже мясник и тоже из «старых борцов». Ему было около сорока. Ингрид сказала, что он её изнасиловал. Ха! Она так пикантно отзывалась о его заднице, что не надо было ходить к дедушке – Фрейду, чтобы понять кто кого изнасиловал!
Да… А я вдыхала всю эту «помойку».
Мамочка настолько увлеклась своей деятельностью в Союзе Арийских Матерей, что на моё воспитание сил уже не было. Мне доставались только утренние сентенции за чашкой сиротского кофе. Без молока и сахара.
…Представь, на нас глядели с плакатов крепкозадые, щекастые «брунхильды», а наша семья по – прежнему кушала засохшие сырки!
-Фон Зейдлиц не может обжираться за столом! Для десерта есть специальная ложечка! Сливки в кофе?! Привычка демоса!
На тот момент мама уже читала лекции для беременных. Наверное, учила их рожать.
-Неужели, никто так и не воспротивился этой «дружбе»?
-Воспротивился. Зануда, конечно. После спортивного праздника она заперла меня в душевой и наорала не хуже маменьки. У неё даже очки вспотели.
Я понимала, что Берта права, что я не должна дружить с Ингрид, но…
Во мне, наверняка, заговорила кровь Зейдлицев и я проявила чудеса арийской «твёрдости». Я молчала, как Жанна Д´Арк перед инквизитором и жёстко смотрела на Зануду.
В голове крутились словечки Ингрид: «Ей скоро восемнадцать, а её ни разу не зажимали в углу». А ведь именно Зануда лечила мои разбитые коленки в походе, именно она бескорыстно занималась со мной математикой!
-Знаешь, меня по молодости тоже тянуло дружить со всякой дрянью. Это старо, как мир. Коломбина всегда предпочтёт скучному Пьеро разбитного Арлекина.
-Да, Ли, но я была наказана за этот «выбор». Поделом же мне было!
…А потом Ингрид сфотографировали для очередного номера “Das schwarze Korp” – печатного издания СС. И подпись: «Такие девушки спасут Германию!» Эта бесстыжая корова стояла в спортивных трусах, обтягивающих её страждущие чресла. Всё её существо вопило: «Возьми меня!»
Воображаю тот неандертальский восторг, который вызвала Ингрид у этих кретинов – эсэсовцев!
После уморительного бренчания Розенберга о непреходящих прелестях девства получить такие ляжки, да ещё на первой станице! Дальше можно даже не читать! – Виви так распалилась, что едва не опрокинула тарелочку с сыром себе на колени.
-Дорогая, ты привлекаешь ненужное внимание. Вон, две дуры с зонтиками уже судачат, кого из голливудских звёзд ты так невзлюбила! – я порывисто схватил горячую кисть собеседницы. Кисть дрожала, точно пойманная птица.
-Ли, я… не могу больше. Хочу пойти сделать пару сетов.
-С идиотом Гэтлби? Он давно играет со своей новоявленной мачехой.
-О, тогда я отправлюсь комментировать игру. Представляю, как эта сексапильная олигофренка прыгает за мячиком!
И я остался один за столиком. Мимо проплывали подносы с коктейлями;
какая – то пожилая леди спросила, почему я не танцую.
…Я протанцевал с миссис О´Брайен до ужина.
Много узнал о консервировании патиссонов. Надо будет попробовать
После ужина я вновь увидел Виви… Она стояла на палубе в молочно – белом коротком платье. Сиреневые сумерки окутывали её сильное тонкое тело, глаза были закрыты, на ресницах блестела бриллиантовая капля… Слеза?
Я осторожно положил руку на её жёсткое плечо, потом моя рука скользнула по белому крепп – жоржетту на талию. Странно…У Виви совсем нету талии. Рука мягко скользнула на плоское бедро. Я ощутил крепкую стать этого закалённого тела.
После «патиссонных» танцулек с миссис О´Брайен меня нестерпимо влекло к Виви, - к её загорелым коленям, тонким сухим губам, свежему аромату крепп – жоржетта.
-Виви, деточка, выходи за меня замуж… Слышишь, я всё понял. Комплекс Гадкого Утёнка… Тебя в юности отвергали мужчины. Да? Ты ЕГО полюбила, а он… Он предпочёл эту твою…Ингрид. Да?
Виви рассерженно отбросила мою руку.
-ОН! Да ОН почитал меня в тысячу раз лучше этой мясо – молочной «инженю»!
-Так, значит, ОН всё – таки был!
Виви нервно провела рукой по волосам, её пальцы на мгновение задержались в золотистых прядях…
-Был. И я его даже полюбила. Как в той песенке Марлен.
-Надеюсь, это был не Мартин Борман?
Виви истерично хихикнула.
-Ты где научился язвить?
-Угадай!
…Мы расположились на тёплой белой лавочке. День догорал без остатка… Виви устроилась так близко, что её гладкое колено касалось моего.
-Как хорошо, что включили свет, - заметила Виви, запрокинув голову и глядя, как круглые белые фонарики мерно покачиваются при дуновениях ветра, - это просто маленькие луны, работающие от сети. Правда?
Я осторожно поцеловал её щёку.
-Не надо, Ли…,- Виви отодвинулась на край скамьи и совершенно нехарактерным для неё жестом положила на голые колени сумочку.
-…Летом 36-го нам всем предстояли «радости» Трудового Фронта. Знаешь, мы были должны бескорыстно помогать нашему сельскому хозяйству. Все девушки из BDM отбывали трудовую повинность.
Мама, конечно, пофыркала, но разве она, активистка Союза Арийских Матерей, могла позволить своей дочке прохлаждаться на Ривьере? Нет! Таким образом, и мне предстояло возделывание репы.
-Вот, ядовитый зьмей! Разумеется. Ребёнок будет копаться в грязной почве, а ты жрать свой Paulaner*. Миннхен, дитя моё, этот ядовитый зьмей окончательно «съехал». Приохотился к
“Onkel Vania”*. Кто его этому научил? Ты? А может быть, я?
А папа в то время действительно был в молчаливой оппозиции. По отношению к строю, к маме, к «новому мировому порядку». Гитлер повысил военные пенсии и теперь папа мог жрать свой Paulaner, когда вздумается.
Несмотря на отсутствие желания помогать пейзанам, я ждала нашего отъезда с удвоенным энтузиазмом. Я твёрдо знала, что целых три месяца я не буду слушать про мамины подвиги и папину «вопиющесть».
Ингрид за время нашего знакомства умудрилась сменить нескольких кавалеров. Её понятным образом привлекали мужчины в форме, старше неё, грубые и властные. Подруга часто рассказывала мне о них, - она явно хвалилась, и потом, ей доставляло удовольствие видеть, как я краснею.
Ингрид советовала мне быть проще, раскованней, не говорить при мужчинах умностей. С точки зрения раскованной Ингрид «умностями» называлось всё – от «Монадологии» Лейбница до имён французских модельеров.
Похождения Ингрид походили одно на другое, как близнецы или картофелины.
Помню друга – штангиста. Когда – то он состоял в Schturmabteilungen*, а после Ночи Длинных Ножей* служил в шарлоттенбургской* жандармерии. Свободное от работы и штангизма время он тратил на Ингрид. Причём, колотил он её тоже довольно охотно. Хорошо, что не штангой.
Ингрид, как и все девицы Рейха, предпочитали силу и натиск.
Грубятина – штангист пришёлся очень кстати. Кроме него были ещё какие – то фельдфебели и даже один Jugendführer. Про него Ингрид сказала, что он – урод и совсем не умеет целоваться!
Когда мы с Ингрид шли по улице, все парни буквально сворачивали шеи. Что говорить, она даже в нашей унылой форме выглядела куда более вызывающей, чем я во французском кружевном белье!
Знаешь, сам воздух Рейха был напоен желаниями…
Красивые крепкие парни и такие же сочные девушки были созданы для жарких объятий. Все эти призывы Гиммлера к преумножению расы волновали и тревожили не только Ингрид.
-Почему Ингрид так часто меняла свои…привязанности?
-Даже не от особого распутства, нет. Она ждала некое полумифическое существо, которое сама же именовала «настоящим мужчиной». Вероятно, штангисты не слишком больно дрались!
Ингрид ведь тоже смотрела «Голубого ангела» с Марлен Дитрих. Иногда я ловила себя на мысли, что Ингрид очень похожа на певичку Лолу…
Перед отъездом у меня целый день сладко ныло под ложечкой, - так всегда бывало в предвкушении чего – то грандиозно – приятного и чуть – чуть запретного.
Мы ехали в плацкарте через всю Германию, - кричали песни под аккордеон, болтали, хохотали как ненормальные. Я вообще веселилась, точно освобождённый уголовник, в связи с чем Зануда прочла мне лекцию «о нормах поведения».
К вечеру, когда все песни были перепеты по четыре раза, Ингрид принялась вслух читать учебник по акушерству.
-?! Где она его откопала?
-Не знаю. Могла даже купить. Её хватило бы на это. С сексуальным воспитанием в Рейхе не торопились, поэтому развратные натуры выискивали полезную информацию из научных статей.
Ингрид зачитала нам главу о сущности «процесса». Она цинично объяснила, что такое penis, vagina и erectio. Девчонки возмущённо хихикали; кто – то кинул: «Какая пакость!» Одна из наших вообще заявила: «Минн, и как ты можешь с ней дружить?!»
Но я – то знала: ВСЕ они хотели мужика в тот момент. Ингрид просто оказалась наименьшей лицемеркой.
Ингрид декламировала все эти похабства до тех пор, пока не явилась обозлённая Jugendführerin и не отобрала книгу.
-И этих девушек называют «носительницами расового совершенства»!
Когда Берта скрылась в своём «отсеке», Ингрид цинично заметила:
-Не сомневаюсь, что она тут же примется штудировать первую главу. Она же у нас…тётя -доктор!
-Смотри, Ли, Луна проклюнулась… Тогда тоже было новолуние – тоненький серп и громадное, тёплое небо. Я стояла в тамбуре и слушала…ночь. Стук колёс, металлические голоса громкоговорителей на залитых огнями платформах, приглушённый смех девчонок – таких родных и любимых.
Я была очарована этой ночью. Я дышала ею, пила её. Моё тело терзалось невнятным томлением. Так было год назад, когда я поняла, что превратилась в девушку…
Наш поезд проносился мимо ночных вокзалов со светящимися рекламами; мелькали окна, белые скатерти станционных ресторанов, красные и зелёные огоньки, люди, крыши. И везде была Жизнь…
-Детка, не желаешь гляссе?
-Так поздно? Ты псих! Лучше слушай дальше.
…На следующее утро мы приехали в Киршензее. Нас тут же распихали по крестьянским дворам, дабы мы ещё активнее усвоили принцип “Blut und Boden”- «кровь и почва».
«Кровь» - то у нас имелась, а вот с «почвой» были нелады. Моей хозяйкой оказалась очень добрая фрау Лернер. Она выращивала свиней и маргаритки.
Её страшно поразило, что ей прислали светскую даму. Я объяснила добрейшей фрау, что это политика НСДАП по преодолению кастовых предрассудков.
Уже наутро фрау Лернер просветила меня относительно их деревенской жизни.
-Видите ли, фрёйляйн Вильгельминна, я хочу предостеречь вас.
-От чего?!
-Здесь неподалёку, в Альтфурте, дислоцируется дивизия СС Лейбштандарт…
Дальнейшее повествование сводилось к тому, что этот самый лейбштандарт осчастливил целых четыре семейства.
Прибавлением, разумеется, а не другими подарками. По случаю запрета на аборты, «квартет» совращённых свиноматок подвергался всеобщему осуждению.
Я, помнится, презрительно передёрнулась, но сердце сладко заныло от самой мысли о коварных мужчинах из Лейбштандарта.
-Фи, какое отношение это может иметь ко мне?!?
-Ах, госпожа Витцлебен, моё дело предостеречь вас…
Целый день я самовыражалась в садике фрау Лернер, а вечером побежала отчитаться на сборе. Мне очень понравилось работать с цветами и теперь не терпелось поделиться этим с девчонками. Первой мне встретилась Ингрид.
Глаза её горели нездоровым азартным блеском. «У меня такой секрет для тебя!» - заявила она, криво улыбаясь…
После отчёта Берта Щольц похвалила меня.
-Вот видите, как соратница фон Витцлебен активно приобщилась! Разве в старое время посчастливилось бы ей познать радости единения с простым народом? Нет, не посчастливилось бы!
…А Ингрид язвительно шепнула, что сама Берта Шольц полдня продрыхла и вообще ни к чему не приобщалась. «Ну, наверное, она всю ночь промечтала», - не менее язвительно ответила я.
Нет, Берта Шольц мне положительно не нравилась! Это был ходячий Устав, а когда она долбила мне тригонометрию, мне хотелось взвыть при слове «тангенсоида».
Так вот, пока Берта Шольц тарахтела о скорейшем стирании граней между классами немецкого общества, Ингрид шепнула мне свой обещанный «секретик».
-Неужели, по поводу уже известного лейбштандарта?
-Догадлив, как Шерлок Холмс!
-Они по вечерам купаются в здешнем озере…
-Ну и что?
-Они такие… Ну ты понимаешь… Им не разрешают заводить подружек, а хочется. К тому же, ты знаешь, что такое лейбштандарт?
-Отборные части СС, личная охрана Фюрера. Кто же этого не знает?
-Хм, не густо же ты знаешь! Это такие жеребцы, что под них любая ляжет.
-Ах, Ингрид, оставь! Я хочу послушать Берту!
Кстати, Берта, углядев косые взгляды Ингрид, приняла их на свой счёт и наорала. Тщетно я пыталась доказать, что соратница Бауэр не думала высмеивать план работы на неделю.
Тем же вечером Ингрид была лишена привилегии «свободного часа» и до девяти часов готовила политбеседу о коварствах Лиги Наций.
Я слегка злорадствовала – пусть лучше клюёт носом газету, чем пялится на омерзительных самцов. Я, конечно, лицемерно посочувствовала Ингрид, но разделять её участь отказалась.
-Ах, сегодняшние маргаритки неимоверно утомили меня. Я ведь из благородной фамилии, - с детства работой рук не тревожила.
Удивительно, но мне вовсе не хотелось спать в тот вечер.
-Я догадываюсь, куда ты отправилась!
-Дурак ты, Мак Грэгор… Ну, да, именно туда.
-И что ж ты там увидела?
Виви некоторое время ничего не отвечала – она разглядывала августовское небо, усыпанное жемчугом звёзд. Казалось, разорванные бусы капризной королевны упали на чёрный панбархат.
-Так, и что же ты там увидела, Виви? О, нет, не ты, а та испорченная девчонка Вильгельминна?
-Они…были мучительно – прекрасны, эти люди. Даже сам Фидий не избрал бы для себя лучшие натуры. Они были так совершенны, что глядя на них, сложно было бы не поверить Розенбергу. Это был оживший греческий мрамор.
Я, конечно, много раз видела эсэсовцев, но тут, как ты понимаешь, они были представлены с наивыгоднейшей стороны. На них были только плавки. Правда, ужасно?!
Я совсем потеряла бдительность – не мудрено… Когда же я услыхала позади себя шелест травы – было, увы, поздно. Я с ужасом оглянулась…
В моём сознании промелькнуло: «Только бы не узнала МАМА!»
-Надеюсь, там стояла не она?
-Да лучше бы ОНА там стояла! По крайней мере, мои страдания были бы менее жестокими.
-?!?
-…Я увидала одного из них. Он, к счастью, был одет в форму. Стоял он так близко, что я успела разглядеть унтер – офицерские нашивки.
Я попятилась.
-Что мы тут смотрим?
-Я…случайно заблудилась в лесу…
-Поэтому, вместо того, чтобы искать дорогу, ты разглядываешь раздетых мужиков?
Мои попытки ретироваться не принесли успеха – я только напоролась на прибрежные заросли. Ноги оказались в воде почти по колено. Вот идиотски я тогда выглядела!
Мой стыд усугублялся ещё и тем, что молодой Unter был издевательски хорош собой. Это был не тот кинокрасавчик из дешёвых мелодрам UFA*… Нет, передо мной стоял настоящий породистый самец . Его сила ощущалась даже мной, - невинной, неиспорченной девочкой.
Это был настоящий Зигфрид. В нём была заключена та степень физического совершенства, которая заставляет женщин делать глупости.
Я…была готова тут же отдаться ему. Мне уже представлялась эта близость, его руки, губы…Он нагло рассмеялся и шагнул ко мне.
Меня спасло то, что его позвали.
-Рольф, с кем ты там беседуешь?
-Так, шпиона поймал!
-Тащи его сюда!
Его приятели зашлись дружным хохотом. Ну, тут у меня сработали все положенные рефлексы. Я так ломанулась в чащу кустов, что даже чемпион Оуэнс вряд ли смог бы изловить меня!
«Я тебе ещё уши надеру, гадкая девчонка!» - крикнул он мне вслед и рассмеялся.
Я мчалась, как ударенная электричеством. Мне было страшно, стыдно и…жутко обидно: он, как и многие, принял меня за маленькую дурнушку…
Я прибежала к фрау Лернер вся в грязи и колючках. На вопрос моей хозяйки: что случилось?- я наплела такого, что добрая фрау предложила вызвать полицию.
Оставшуюся часть ночи я предавалась довольно грязным фантазиям, а утром – твёрдо решила покончить со всем «гадким».
Весь день я была паинькой, говорила о возвышенном, удостоилась похвалы Берты Шольц. Ингрид сказала, что я окончательно сдвинулась.
Тем же вечером на агитационной встрече с местной молодёжью, мне показали одну из тех девиц, что родила от эсэсовца из лейбштандарта. Я не преминула наградить её «фирменной» зейдлицевской полуулыбкой. Помню эти глупые пухлые щёки, косы «корзиночкой», и главное – глаза. Кретински – доверчивые глаза. Помнишь из “Eugen Onegin”: Like the foolish Moon in a foolish sky…”*
Я всю следующую неделю была «умницей» - даже написала маме пространное письмо о моих трудовых победах. Но однажды вечером…
Виви закашлялась.
-Ли, принеси мне стакан H2O. Я кликнул гарсона. На нижней палубе запела ресторанная певица. Я попытался угадать, как она выглядит. Вероятно, что – нибудь мясисто – пряное, талия – в рюмочку, хищный маникюр на плебейских пальцах.
Виви отпивала воду маленькими глотками – не то наслаждаясь, не то стесняясь чего – то. Вероятно, своей стремительной откровенности.
-В общем, покуда я корячила из себя Белоснежку, Ингрид не тратила времени на пустяки.
Как – то вечером, когда меня особенно тянуло сходить ещё раз на пруд, ко мне подошла Ингрид, верно уже истомившаяся от полового воздержания.
Выяснилось, что она уже целых два дня влюблена в одного небезынтересного субъекта.
Я её, конечно, по – свойски высмеяла, а она мне заявила, что это и есть тот самый «Mann»…
-Неужели, ты откопала его здесь?
-Я же говорила тебе про лейбштандарт!
-Про кого? Извини, я забыла.
-Да ну тебя! Этот парень – настоящий развратник. Он в первый же вечер забрался ко мне под юбку.
-?!
-Да! Это он обрюхатил ту трогательную свинушку, которую
ты буравила глазищами. Представь, он заявил, что со мной сможет сделать это целых шесть раз!
-А надо сколько?
-Ох, и глупая же ты, госпожа Вильгельминна!
-А…как его зовут?
-Зачем тебе?…Рольф Дитмар. Унтер – офицер.
-Дитмар? Как…Рольф?
-А что тебя удивляет?
-Н-н-нет, ничего, просто у тебя уже был Рольф.
-Вольф. У тебя ухудшилась память. Так бывает от…отсутствия здоровых половых отношений.
-А зачем мне вся эта информация? Вольф – Рольф…Это… А?
-Помоги мне!
-В чём?!
-Понимаешь, эта гадина, Берта Шольц, не даёт мне и шагу ступить.
Сегодня, к примеру, отобрала бисквит. Ты же знаешь, она меня не выносит и всё время воспитывает! А у меня сегодня свидание с Рольфом. Тут, недалеко, в Апфельдорфе.
-А что я – то?
-Ну, скажи Берте, что тебя вызвала мамаша на переговорный пункт…для междугородного разговора. Все знают твою психованную мамашу! Не явишься – всех поедом съест, что доченьку не отпустили. А меня попроси пойти с тобой.
-А-а-а, это типа, чтоб «не страшно», да? Ночью, да на почту? Моя мамаша не звонить по ночам!
-Ясно! Скажи уж сразу – не помогу и всё! Тебе обмануть Берту Шольц – это как обмануть Партию!
Мне хотелось заорать: «Да мне просто нет дела до твоих похабных интрижек!» Но всё обернулось иначе – через пятнадцать минут мы уже выслушивали причитания Берты.
-Соратница фон Витцлебен и вы…Бауэр, после разговора с госпожой Адельгейдой не вздумайте возвращаться в лагерь. Я напишу требование почтовому чиновнику, чтобы он разместил вас в зале ожидания на станции.
Тут очень странные места…и возможны разные неприятности с молодыми девушками.
Это, прежде всего касается вас, Бауэр.
Я внимательно разглядывал Виви – как будто видел её впервые. Кстати так оно и есть – впервые. Странно, в такой час ей совсем не хочется спать. То ли она поддалась всеобщей любви к ночной жизни на “Queen Beatris”, то ли хотела поскорей избавиться от груза воспоминаний.
Я был так захвачен повествованием, что боялся перемены её настроений. Вдруг она заявит скучным голосом: «Ну вот, Ли, я хочу спать. Мне не нужны морщины». Но Виви не спешила в объятия Морфея.
-Знаешь, Ли, Я так страшно ругала себя за этот гнусный…нет, глупый поступок. Но это было выше, ВЫШЕ моих сил! «В конце – концов, - думала я, - это может быть и другой Рольф.
-Но это был тот Рольф?
-Д-д-да, - было видно, что это короткое слово далось Виви с трудом.
-Эти уроды назначили встречу, нет – место случки в амбаре. Он принадлежал одному очень добропорядочному господину. Впрочем, он не слишком выпячивал свои добродетели и пускал в свой амбар влюблённые парочки. Всего за пять рейхсмарок. Недорого, правда?
В отличие от «классического» амбара, там хранилось не зерно, а сушёные яблоки. Весь воздух в Апфельдорфе был пронизан запахом яблок!
-Теперь понимаю, почему ты их не терпишь. Как всё просто.
-Опять комментарии?
-Прости, - я до боли сжал запястье Виви. Мне так не хотелось её отпускать – пока она говорила, мы были вместе.
-…Ингрид «познакомила» нас. Я думала, он заржёт мне в лицо, скажет, что мы знакомы, да ещё при каких обстоятельствах.
-А он?
-Он как – то … обрадовался что – ли. Он очень мягко произнёс мою фамилию и пристально поглядел на меня.
-Настоящая графиня, а с виду – обычная девушка.
-А вы думали – у меня на голове корона?
Ингрид всё это та-а-ак не понравилось! Ещё бы – обычно все принимались чествовать её красивую задницу. А тут – моя геральдика.
-Но всё – таки их свидание состоялось?
-Конечно! Ну, неужели? Я, как идиотка, торчала на улице – в копне сена. Так, в метрах тридцати от их «ложа любви».
-И ты не подслушивала?
-Больно надо было!…Ну конечно, подслушивала. Ингрид было, действительно, не скучно с ним. Мне почему – то пришло в голову, что в жилах Рольфа течёт кровь Августа Сильного*. У этого короля из XVIII века было столько внебрачных детей, что это моё предположение не выглядело особо нелогичным.
Наша крутобокая Ингрид так вопила с ним, что мне становилось душно - несмотря на ночной холод и отсутствие тёплой формы. Вот, скотина!
-Да ты же хотела быть на её месте!
-Я?!? Ну, да, хотела… К утру я с трудом держалась на ногах, - всю ночь я бродила то вокруг амбара, то до автобана, то пыталась согреться в сене.
Когда любовники выкатились наружу, эсэсовец с вызовом поглядел на меня. Ворот его был растёгнут – не по форме, светлая чёлка отливала золотом. Во мне всё сжалось. Я осторожно «стрельнула» глазами … как бы это …ему пониже пояса. Он перехватил мой взгляд, а Ингрид решила, что я в очередной раз смущена.
В ответ я состроила самую высокомерную свою физиономию – мимика фон Зейдлиц.
-Надеюсь, вы не устали, господин…Дитмар?
-А, что я выгляжу уставшим?
-Хм, вопросом на вопрос отвечают только евреи.
-Все евреи проходят обряд обрезания. Инга, тёлочка, подтверди – ка, что у меня всё на месте!
Я, конечно, - в краску, а Рольф расхохотался и грубо поцеловал Ингрид в раскрытые губы. Его руки скользнули по её сильным бёдрам – вверх – к груди… Да, Ингрид было, чем похвалиться.
Я отвернулась презрительно. Так и стояла, высоко задрав свою «нордическую» голову. А они договаривались о следующей встрече.
-И конечно, Ингрид всю дорогу излагала тебе свои виды на мужскую привлекательность!
-Всю-ю-ю! Мои переживания по поводу их ночных кульбитов не могли не повлиять на моё давление. Меня знобило, голова гудела, как если бы она была железным ведром, в который поставили звенящий будильник.
Фрау Лернер уложила меня «болеть» и отпаивала тёплым молоком. Зарывшись головой в подушки, я тихо плакала.
-Мерзость, гадость…как…как же это отвратительно…
…Рольф, Рольф Дитмар, я хочу тебя!!!!!!!
Ингрид не пришла даже навестить меня. Зато припёрлась Берта Шольц. Она принялась гнусавить про воспаление лёгких и велела выпить аспирина.
Полпачки.
Я покорно выслушала «высоколобую» тираду умной Jugendführerin, а после ухода последней, выкинула аспирин к свиньям. Думаю, они потом ещё долго не болели! …Чего смешного?
-Милая, ты так блистательно остришь…
-Спасибо, Ли, - она весело улыбнулась, но тут же её лицо «заволоклось» меланхолией.
-Через два дня меня все уже поздравляли со скорым выздоровлением. Берта Шольц пропела очередной дифирамб аспирину, а я твёрдо решила порвать с Ингрид.
-Получилось?
-В общем, она опять подвалила. Я сидела с альбомом и пыталась нарисовать маргариточное изобилие Лернеров. Конечно, я сделала вид, что Ингрид мне просто неинтересна.
-Прости, Миннхен, я не смогла прийти к тебе.
-Отойди, ты портишь мне светотеневые параметры!
-Брось, Минн, тут такое дело…
-Опять?! Ты будешь изощряться с этим животным, а я – наблюдать, не ползёт ли Берта Шольц?!
-Погоди! Сегодня я иду не на свидание.
-В разведку? Или за вкусными лесными кореньями?
-Зануда послала меня в город за … этой, как там…за прессой.
За газетами.
-И ты хочешь, чтобы я поехала с тобой? Ты не умеешь читать и не сможешь отличить “Der Angriff” от “Fölkischer Beobachter”? Или на все деньги накупишь “Das schwarze Korp”?
-Нет, просто в Апфельдорфе меня будет ждать Рольф…Мы вчера виделись, я сказала, что смогу, а Зануда… Она как чувствует!
-А зачем ты мне всё это…?
-Сходи к нему, а? Миннхен, милая, прошу тебя! Скажи, что я его не кинула. Я…люблю его. Я действительно нашла «настоящего мужчину».
-А-а-а… Как в песенке Лолы? Этот вот недоделанный Unter, он настоящий, да? Да он такой гадкий, что рядом с ним даже твой папа – homo sapiens.
-В общем, вечером я отпросилась у Зануды прогуляться по окрестностям.
-Ого!
-Да…
-Соратница Витцлебен, держите ноги в тепле и не ешьте диких ягод,- они почти все несъедобные.
«Это ты несъедобная»,- подумала я, напяливая шерстяные гетры.
-Всю дорогу меня трясло и корёжило. Жуткая смесь из вожделения, стыда и мерзости,- это пострашней шизофрении будет!. Вместе с тем, у меня сладко заныло внизу живота. «Ну, не будь я Минна фон Витцлебен, если не наговорю ему кучу гадостей!
-Ты? А где моя тёлочка?
-А…она не смогла. У неё понос. Она поела не очень съедобных диких ягод. И потом, бедняга Ингрид никогда не держит ноги в тепле!
-Она прислала тебя сказать мне об этом?
-Ну, вы же должны знать, что у неё понос, а то прождёте часа три, а время – деньги!
-А, что, все графини такие злые и… тонкие?
-Вероятно. Во всяком случае, моя мамочка, графиня Зейдлиц, моя тётушка, баронесса Визен и бабушка, госпожа фон Гойм…славятся тонкой костью!
-Ты просто тростинка и грудка совсем крошечная. Ты такая аккуратная…что-ли.
-Вам больше нравится пошлая задница M-lle Бауэр? Не мудрено, ведь вы воспитывались в свинарнике!
-Возможно… Впрочем, я бы не отказался переспать с графиней.
-!!!!!
-Подойди ко мне!
-Что?!!!!!
-Я приказываю тебе подойти ко мне!
-Вы не в казарме… и не в своём свинарнике!
-Я приказываю тебе, маленькая прусская сучка, подойти к мужчине!
-…..!!!
Видя, что я стою в абсолютном оцепенении, он сам подошёл ко мне. У меня была возможность убежать, ускользнуть, скрыться…Но…
-Так он лишил тебя невинности?
-Нет!
-Но почему?
-…Ему доставила удовольствие моя невинность, угловатая прелесть злой девчонки из бомонда… Он тогда всего лишь несколько раз поцеловал меня в губы, - грубо, властно.
Я отбивалась от него своими кулачонками, но это лишь веселило его.
-Оставьте мои руки, рот…всё оставьте! Вы – урод, плебей! Я могу только презирать вас!
-И это вопит девчонка, которую я застал за разглядыванием не совсем одетых мужчин?
-Враки! Меня никогда там не было!
-Оставим это! Я знаю, что ты хочешь.
-!!!!!
-Ты уже достаточно хороша для того, чтобы раздвинуть ноги.
-Ур-р-род! Я пожалуюсь на вас по инстанции!
-Жалуйся! Я объясню, что всего лишь хотел преумножить арийскую расу… Не бойся, детка. Сколько тебе? 15-16? Через четыре года я женюсь на тебе, тогда мы и сделаем подарок Фюреру.
-…Тут я вмазала ему пощёчину, да такую, что сама перепугалась.
-А он?
-Он схватил меня за плечи с такой силой, что я на мгновение потеряла сознание. Когда он всё же отпустил меня, то моё тело безвольной тряпкой упало к его ногам.
-Я женюсь на тебе.
-Никогда…
Он приподнял мой подбородок кончиком сапога… А я…ощутила такой прилив желания, что едва не сказала ему об этом!
-Я женюсь на тебе через четыре года. А теперь – шагай в свой лагерь…
И знай – я всё равно женюсь на тебе, Минна фон Витцлебен. Я найду тебя в твоём дворце и ты будешь моей женой, а не
какого – нибудь фон Гойма!
Я с трудом поднялась, и не оборачиваясь пошла вдоль забора. Дойдя до крайнего дома, обитатели которого уже давно спали, я бросилась бежать. Хотя, «броситься» было очень трудно.
Я бежала до тех пор, пока не врезалась…в Берту Шольц. Она дико перепугалась.
-Что?!!!
-У меня страшно болит голова! Там, в лесу…жуть…Вообще …
-Спать! Витцлебен – спать!!! И аспирина. Пол – пачки и – спать!!!
Всю следующую неделю я была занята оформлением альбома – отчёта о нашей группе. Даже от маргариток меня освободили, хотя мне они и нравились.
Торчать вместе с Бертой Шольц – ещё то удовольствие, но всё же лучше, чем всё время мучаться из – за того злосчастного «свидания». Ингрид несколько раз пыталась поговорить со мной, но ей никак не «удавалось». Я специально не отходила от Jugendführerin, хихикала над её шутками, поддакивала её умностям.
Наконец, когда Берту срочно позвали подлечить лапу деревенской овчарки, Ингрид всё же достала меня. Я бесстрастно рисовала.
-А знаешь, он очень хорошего мнения о тебе… Говорит, что ты - стоящая девушка.
-Больно надо!…Вы что, виделись?
-Конечно, ещё два раза.
-Жуткая скотина! Он. И чем же вы занимались?
-Тем же самым - любили друг друга.
-Гадость какая! Чему ты смеёшься?
-Видишь ли, он простой парень, а ты, наверно, хочешь говорить про своего Менцеля*.
-С ним? Вообще не хочу! А…кто он? Ну…Семья.
-Его отец был когда – то профессиональным боксёром, а после травмы ушёл в портовые разнорабочие. Сейчас он как бы на пенсионном обеспечении. Не помню всю эту ерунду.
-Час от часу не легче! А мать?
-Из семьи полицеймейстера. Шлюха, правда, была жуткая! Сейчас – нет! Но Рольф с ними и не живёт – только деньги высылает.
-Отвратительное быдло!
-Чего ты понимаешь? Рольф состоял в Hitlerjugend ещё до 33-го. А ещё у него в Дрездене остался кубок по велоспорту!
-А, так он ещё и саксонец! Не иначе - отродье Августа Сильного. Я так и знала!
-А ты чьё – Фридриха что ли? Твоя мамочка фон Зейдлиц – просто вылитая, когда говорит: «Ма-а-а-лчать!!!»
-Хм, я вообще не понимаю, как таких в СС держат.
-Тебя, что ли, там держать с твоей мамочкой?
-Далась тебе моя мамочка!
-…Знаешь, я выйду за него.
-Да?! Это он тебе сказал?
-Нет, просто я так решила. Таких, как Рольф больше нет.
-Это каких же?
-Настоящих. Да с ним любая девчонка хотела бы переспать! Ну, разумеется, кроме тебя. Хотя, ты даже ни разу не целовалась. Ты парням не нравишься, факт!
-Сомневаюсь, что он женится на тебе.
-Это ещё почему?
-Так…
…Вернувшаяся Jugendführerin избавила меня от тягостного диалога. Ингрид быстренько убежала – вдруг опять за газетой отправят.
-Соратница Шольц, у меня к вам серьёзный разговор.
-Слушаю вас, соратница фон Витцлебен!
-Хочу заметить, это тайна!
-У истинной арийки не может быть тайн от другой истинной арийки!
-В таком случае, меня давно беспокоит душевное состояние одной нашей соратницы.
-Догадываюсь, о ком вы говорите.
-Мы должны помочь соратнице Бауэр…
-Далее…!
-У неё позорная связь с унтер – офицером Рольфом Дитмаром!!!
-?!?
-Я целиком и полностью посвящена в их отношения. Они познакомились на озере.
-Ужасное озеро, - там можно подхватить чесотку… Как далеко зашли их отношения?
-Дальше, чем приличествовало бы арийской девушке.
-Вы врёте, фон Витцлебен. Это слишком гнусно, чтобы быть правдой!
-О, нет, соратница Щольц, мне незачем врать, так как я хочу вызволить Бауэр из губительных сетей разврата.
-Вы что – то можете предложить?
-Пошлите Ингрид в составе агитационной группы…вместо меня. Думаю, дух коллективизма и открытости положительным образом повлияет на соратницу Бауэр.
-Вы просто золото высокой пробы, фон Витцлебен!
-Но обещайте, что ваше «решение» не будет увязано с полученной информацией.
-Это очень мудро, золотая моя фон Витцлебен! Как…это Дитмар…Рольф. Что, так хорош собой?
-Плебей, соратница Шольц!
-Представляешь, Ли, Ингрид действительно отправили с агитационной группой. Вот была потеха! Эта потаскушка прорыдала весь вечер.
-И конечно попросила тебя рассказать о всех своих невзгодах Рольфу?
-Я – к нему?! К этому отвратительному самцу? Да ни за что!
-Минн, я прошу!
-Ага! Ты специально посвятила меня в свои шашни, а теперь используешь, как девочку на побегушках. Совесть есть? Нет?
-Как я понимаю, ты уступила просьбам Ингрид.
Виви молчала, запрокинув голову. Она так делала, когда не хотела слёз. Я невольно залюбовался её великолепным профилем. На фоне звёздных мириад, пугающих своей непостижимостью, она выглядела феерически прекрасной.
-Ты бежала?
-Н-нет.
-Ты бежала.
-Мне надо сообщить вам, господин…Дитмар, что Ингрид не может к вам прийти. А я пойду, - мне надо рисовать.
-Ты ещё и рисуешь?
-Рисую.
-Что же?
-Цветы, дома, овощи…Могу всё, но люди почему-то предпочитают, чтобы я рисовала цветы, дома и овощи… Так понятнее…
-Моя невеста – ещё и Ван Дейк? Или тебе больше нравится
ван Остаде?*
-Ван Дейк и Ван Остаде рисовали портреты! И потом… Откуда в вашем свинарнике знают про Ван Остаде?
-Заткнись. Мне приятно, что моя невеста – умная и прилежная.
-ВАША Ингрид просила передать, что не может прийти! …Она подхватила чесотку на озере… и теперь всё чешется, чешется…
-А ты, значит, рисуешь?
-А я рисую. У каждого свои функции.
-А как ты насчёт основной функции немецкой женщины?
-Я не понимаю, о чём вы говорите.
-Перекрати отвечать мне в таком тоне!
-И не подумаю! Я выполнила просьбу Ингрид и мне следует оставить вас…
-…Я с надменным выражением присела в реверансе. Моё сердце хотело выпрыгнуть. «Бежать, бежать, бежать!»
-И тебе это…
-Не удалось. Рольф поймал меня за косы и теперь любое моё движение сопровождалось болью, - он намотал косы на кулак. Потом, правда, он отпустил мои «крысиные хвосты». Теперь уже я сама не могла бежать. Его тело было совсем рядом, он погладил мою щёку, коснулся губами уха. Рольф поднял меня как ребёнка, искренне удивляясь массе тела. Он осторожно поцеловал мои виски, щёки, ключицы.
-Потом он отнёс тебя с уже знакомый амбар…
-Да!…
Тут я увидел, что Виви плачет. Слёзы катились по её щекам, точно капли дождя по спелому яблоку.
-Радость моя, не стоит! Давай поглядим на небо. Вон – Северная Корона, - очень красивое созвездие!
…Мимо нас продефилировал статный гарсон с коктейлями.
-Даме плохо?
-Нет, даме…нормально. Принесите нам яблочный сок. Срочно!
-Да ты чего?!
-Несите, несите.
…Вопреки моим весьма мрачным прогнозам, Виви ничего не выплеснула мне на костюм.
-…Ты скотина, Ли. Ты специально влил это мне в рот?
-Я хочу дослушать, а вкус, музыка и запах – лучшие союзники воспоминаний.
-Да. Его поцелуи пахли яблоками. Апфельдорф снабжал дивизию своим изобилием. От этих яблок просто деваться было некуда! Ты знаешь, он чувствовал, что я хочу именно таких отношений. Его дерзость по отношению ко мне, девушке из общества, сводила меня с ума.
Разве пошленький «ужин при свечах» и «розовые простынки» могут сравниться с грубым совокуплением? Это такая прелесть – отдаваться белокурому варвару, плакать и стонать от сладкого унижения!
Я, чей предок вёл в атаку полки Великого Короля, мечтала, чтобы меня изнасиловал эсэсовский Unter. Впрочем, не будь наш король девственником, кто знает, как он обращался бы с женщиной. Уж не думаю, что так же, как его друг Аруэ - Вольтер…
-Значит, твоя мечта исполнилась…
-Нет!
-?!?!?!?!?!?!?!?
-Понимаешь, он…только несколько раз поцеловал меня, правда в губы. Ещё…залез под блузку. Его невероятно веселило, что я такая тоненькая.
-И…всё?
-Д-да, а разве этого мало?
…Признаться, я немало обрадовался такому повороту дел. Не знаю почему, но обрадовался.
-А с Ингрид он прекратил своё общение?
-…Она неделю была в агитационной поездке, а я всё это время бегала в Апфельдорф. Каждый вечер Рольф целовал меня так грубо и так сладко. Мы почти не говорили…- я ведь хотела только объятий.
Он произносил такие мерзости, что я и теперь краснею… Например, что он на мне женится,...и я буду спать с ним каждую ночь... Я говорила «нет», но всё делала наоборот. Как Сесиль де Воланж из «Опасных связей»*.
-Но…Сесиль, насколько я помню, не отказала Вальмону* в плотской любви.
-Рольф не хотел лишать меня невинности. Ведь он собирался жениться на мне. Для эсэсовца – позор взять падшую женщину. Даже, если он сам спровоцировал это падение.
Прибегая в лагерь, я вся горела… Наши девчонки, включая Берту, замечали, что со мной что-то не так…Они думали, что мне непривычно работать у крестьян.
-А тебе было непривычно отвечать на поцелуи?
-Я на них и не отвечала… Я просто позволяла целовать себя.
Когда Ингрид вернулась, то первым делом принялась мне щебетать про Рольфа.
-А ты?
-Говорила про него всякие гадости. А что я ещё могла сказать?
-На следующий же день Ингрид кинулась к нему, хотя ждал он не её! Мы с Бертой что – то сочиняли и не успели ей помешать.
-Он признался ей?
-Ага! Он спаривался с ней, пока она не устала. Ингрид вернулась весёлая и милая. О том, что у него есть «невеста», Ингрид тогда так и не узнала… Знаешь, а меня ещё больше к нему потянуло. Меня сводило с ума, что он такой кобель. Его словечки типа «прусская сучка» мне дико нравились. Об этом Ингрид тоже не догадывалась. Она по-прежнему считала меня нецелованной грымзой. Я не спешила её разубеждать!
-Что же вы по очереди к нему бегали?!
-Считай, что так! Можешь думать обо мне плохо…
-Нет, ничего, это бывает.
Виви вновь настроилась плакать. Она уронила свою красиво причёсанную голову на руки и острые её плечи несколько раз вздрогнули.
-И всё – таки, откуда этот…твой знал про ван Остаде?
Виви натянуто улыбнулась, посмотрела вдаль, будто искала там, за краем ночи, ответ на терзающий вопрос.
-…В самом конце августа ко мне подошла Ингрид. Как – то крадучись, виновато что – ли…
-Минна, у меня такое дело…
-Гуляй отсюда! Я хочу нарисовать закат! Берта Шольц сказала, что мои рисунки – «прелесть».
-Минна, выслушай меня, я…беременна…
-Да? А почему?
-Не издевайся. Я не знаю, как ему об этом сказать.
-Кому?
-Миннхен, лапочка, мне сейчас так плохо…Рольф ничего не знает… Меня отец убьёт.
-А что, он не читал директив Гиммлера о «ценности каждого арийского отпрыска»?
-Боюсь, мой отец не поймёт Гиммлера.
-Что ты от МЕНЯ – то хочешь? Я не делаю подпольных абортов. Вести разъяснительную работу с твоим папашей тоже не стану.
-И не надо. Я хочу замуж за Рольфа.
-А…может, у него есть невеста.
-У него?! Да если он кого и любит, то только меня.
-Ты уверена, что у него нет невесты? И потом, эсэсовцы женятся не по любви, а по распоряжению рейхсфюрера.
-В расовом отношении я безупречна.
-Почему ты мне всё это рассказываешь?
-Поговори с Рольфом…
-О…чём?!
-О нас. Понимаешь, он тебя очень ценит. Считает, что я должна у тебя всему учиться. Наверное, он прав; ты ведь даже стихи по – английски знаешь. Он всё спрашивал, как твою мамочку зовут, какая ты в детстве была, что кушать любишь. Если бы ты не выглядела тощей цаплей, я бы так ревновала!
-О, нет, милая Ингрид, боюсь мне не справиться с этой задачей. Ведь это твоя любовь, твоя беременность, твой richtiger Mann…
И стихи по – английски тут ни при чём.
-Короче, этим же вечером, Зануда была в курсе всех злоключений несчастной Ингрид. Jugendführerin так рассвирепела, что мне стало даже жаль нашу распутницу.
-Ах, соратница Шольц, но ведь директива Гиммлера гласит…
-Соратница фон Витцлебен! Блудливое поведение бросает тень на нашу группу! Что скажут Рюдигер и фон Ширах?!*
-Но ведь от их союза должно получиться такое безупречное потомство… О, если бы я знала, что это не обрадует вас…
-Эта …тварь с красивыми ногами порядком надоела мне. Что же касается Вашей с нею дружбы, Витцлебен…короче, я буду ещё строже приглядывать за Вами!
-Но ведь это я…донесла Вам, соратница Шольц!
-Идите, Витцлебен! Вам повезло, что вы – дочь госпожи фон Зейдлиц. Чего, явно, не скажешь про Бауэр.
-Зануда была слишком рассержена, в связи с чем не смогла сдержать свои эмоции. Она прямо на сборе кинула уничтожающую фразу: « Вы так бледны, Бауэр, уж не беременны ли?!» Ингрид вся затряслась, сжалась и пулей вылетела вон.
-Ты…
-Я знаю, Ли, что достойна осуждения, но я слишком хотела заполучить его полностью. К тому же, меня обижало, что Ингрид обращалась со мной, как с маленькой идиоткой… И рисунки – то мои – «дрянь», и мама – «дура», и сама я – «пугало».
Помню, как девчонки «участливо» обступили Ингрид, кое – кто даже поздравлял. Завидев меня, она вскочила.
-Ты, безобразная королевочка, сделала это из зависти!
-Из зависти?! Чему тут завидовать?! Твоим случкам с этим павианом?
-Ты сама ещё хуже! Ты и твоя мамочка фон Зейдлиц! У вас никогда не будет того, что было у меня с Рольфом! Если тебя и уложат в кровать, то только из жалости или «на спор»!
-В кровати спят!
-Да! С открытой форточкой, потому что больше спать не с кем!
-Девицы обступили нас непроницаемым кольцом, - всем было дико интересно! Дело кончилось тем, что Ингрид решила выдрать мне косы, а Берта Шольц закрыла меня своим «телом».
-Мало того, что вы, Бауэр, так позорно развратны, так ещё и ручонки шалят! Представляю, какую выволочку мне устроит Ютта!
А вы, Витцлебен, отправляйтесь спать, если не хотите, чтоб я сообщила о вас госпоже фон Зейдлиц!
-Госпожа фон Зейдлиц этого всего не перенесла бы!
-Самое смешное, что наутро в лагерь действительно приехала моя мама. В другой раз я страшно перепугалась бы, но теперь смотрела на неё, как на избавительницу. Мне так хотелось больше никогда не встречаться с Ингрид, с Рольфом, с Бертой… Да и девчонки дружно встали на сторону Ингрид. «Сознайся, ты ведь ей позавидовала», - заявила мне одна. Я ей вмазала.
…Мама приехала налегке – с одной сумочкой. Я уже издалека различила знакомый тонкий стан, схваченный ярким шёлком. Прямые мощные плечи, подчёркнутые модным покроем, делали её похожей на гламурный силуэт из “Marie Clair”*.
-Миннхен, дитя моё! Что с вами сделали эти жуткие пейзане? Вы выглядите преотвратно! Мы должны срочно ехать в Берлин. Открою тайну – вас ждёт блестящее будущее.
-Надеюсь, что не замужество.
-Конечно нет, глупая девица Витцлебен! Мы приглашены составить компанию супруге нашего обожаемого рейхсфюрера. Госпожа фон Боден желает видеть вас!
Думаю, карьера в рядах СС вам обеспечена. А-а-а…фрёйляйн Шольц? Отчего вы так плохо следили за моей глупой Миннхен?
У неё неухоженные ногти! Она что, возилась с коровами?
-С маргаритками, ваша светлость!
-А с этим я ещё разберусь!!!
-Когда я гордо садилась в кабину грузовика, мимо меня прошла Ингрид. Глаза её были красны от ночной истерики, губы распухли, нос – тоже. «Хороша, - женщина – Fatum», - подумала я, но стыд и острейшее чувство вины всё равно терзали меня. В поезде я немного успокоилась, даже приободрилась. Мама неустанно трепалась о своей дружбе с Маргаритой фон Боден, Ханной Райч, Ленни Рифеншталь и другими «примами» Рейха.*
-Виви, давай пройдёмся.
-Не против!
Ночная жизнь на «Queen Beatrice» продолжалась… Когда мы шли мимо столиков с веселящейся молодёжью, я ловил восхищённые взгляды, устремлённые на нас. Что говорить, мы были восхитительной парой. Моя идеальная Виви, которую я полюбил за её маленькие странности, теперь пленяла настолько, что я с небывалой тоской сознавал наше грядущее расставание.
-Знаешь, Ли, я действительно очень понравилась госпоже фон Боден.
Греттль, - как звала её мама. Помню, они пили очень крепкий кофе из «напёрсточков». Обе – востроносые, тонкогубые, с белокурыми завитками «перманента». Греттль фон Боден взяла меня за подбородок и произнесла: «Да ты – настоящая кронпринцесса*!»
-Ах, ваша дочь так напоминает мне нашего
Великого Короля*.
Тот же точёный профиль, узкие губы, тонкая талия и эти прямые плечи… Если б тут был мой муж, он бы глупо шутил по поводу Старого Фрица* и госпожи фон Зейдлиц… Генрих глуп. Жаль, что этого никто ему не скажет…
В ведомстве моего супруга вечно не хватает толковых инженеров, особенно по электросвязи. Вашу Миннхен срочно следует направить в Высшее техническое училище. Это, кажется, в Марбурге. Или в Бад – Тёльце…Не помню. Ты ведь любишь математику?
-Да! Да! Моя дочь любит много математики!
Вечер у Греттль был длинным и скучным. Мамочка беспрерывно щебетала и ревниво разглядывала портрет Великого Фридриха. Действительно, я была похожа на Короля…
-Целых четыре года я «глодала» ТПС и АСП. Я хотела, во что бы то ни стало, получить высшие баллы. В училище я была со всеми ровна и дружелюбна, не больше. Многие искали моей дружбы, но я активно отвергала любое тесное общение. Я отдавала себя спорту, рисованию, общественной работе. Чему угодно, только не идиотским посиделкам в студенческом клубе!
Меня считали некрасивой и замкнутой. Я и сама была в растерянности от собственных воспоминаний. Было ль это со мной?!
-А ты не вспоминала про…
-Что говорить, конечно вспоминала. Не часто, нет, но иной раз я думала и о Рольфе, и о его обещании жениться на мне, о его…руках, поцелуях, о том амбаре на хуторе. Это было омерзительно и прекрасно.
Помню, как весной тридцать восьмого я сидела в технической библиотеке. В окна врывался свежий ветер, с улицы доносился “Ein Heller und ein Batzen”. Мне было хорошо и…немного печально. Я представляла, что выйду из библиотеки, и мне навстречу появится Рольф…
-Ага, чтобы обдать его презрением и пойти дальше получать «высшие баллы».
-Гм, наверное…Я часто думала тогда о жизни, людях, феномене любви и дружбы. Я страшно тосковала по маме, по берлинской милой жизни, даже – по Зануде! Даже по папочке с его книжками! И в этой тоске было что – то светлое, приятное. Это была «тоска – ожидание». Именно тогда я стала рисовать красиво. Ну, почти как сейчас. На каникулы я не уезжала – мама сама навещала меня.
В начале марта 39-го, в канун моего девятнадцатилетия, маман встретила меня на вокзале. Мы ехали по вечернему Берлину в красивом “Hanomag”. Мамочка сама вела авто и выглядела как та русская с картины Pimenov – “Neues Moskau”.
Она привезла меня на нашу новую квартиру. Теперь мы жили на Моритцплац, напротив «Вертхайма»*! Благодаря мамочкиной активности наша семья могла себе позволить многое, например, прислугу. Папа ещё больше растолстел и отзывался на «мешок с дерьмом». Он сидел в своём любимом кресле и читал Альфонса Доде.
-Мешок с дерьмо-о-ом! Видишь, нет? Твоя дочь – инженер. Приехали. Минн, ты видишь это ничто? Лично я вижу только мешок с дерьмом. Вместо того, чтобы пялить глаза в Доду, лучше бы почитал диплом любимой дочери!
Через неделю меня решились представить самому Гиммлеру.
В частном доме Альберта Шпейера была устроена вечеринка для «избранных». Мне приобрели вечернее платье – по тогдашней моде в мельчайших блёстках, и я ощущала себя в нём как Natalie von Rostow… На девушку из романа Толстого про войну с Наполеоном.
Я осторожно призналась в этом отцу; он улыбнулся и сказал: «Да, да, те же острые ключицы, тонкие руки и…чудо – платье!» Мамочка срочно укатила к Греттль фон Боден, и мы были весь вечер предоставлены себе. Отец читал мне вслух “Oblomow”, а я мечтательно слушала его. Так было единственный и последний раз в наших отношениях…
Наконец наступил день моего «первого бала»…За годы моей учёбы я ничуть не прибавила в весе, разве что вытянулась, став похожей на оживший манекен. Сдержанный make – up и модная причёска окончательно превратили меня в настоящую леди.
Мы прибыли в резиденцию Шпейера ровно в восемь, как и было указано в приглашении. В толпе я различала известных предпринимателей, киноактрис, партийных руководителей…и мне было лестно, что маму знают все эти люди.
Я пила там чай.
…Ли, ты знаешь, я бы и теперь не отказалась от крепкого чаю.
-Да, мы, кажется, припозднились. Три часа ночи,– не удивительно, что ты устала…
Через пару минут на столик опустилось фарфоровое чудо – белый круглый чайничек с иероглифами на крышке.
-Ли, там тоже был чай – много чая. Альберт Шпейер угощал меня пирожными «Мокко». А мама…Мама тут же их отняла. Она зло шепнула мне что – то про «ожирение» и с каверзным выражением лица убежала кормить «Мокками» кинодиву Рёкк. Исходя из того, что мама всегда называла Рёкк «вальсирующим бегемотом», можно было догадаться, что в «Мокко» ничего хорошего не было.
Мне пришлось потягивать чаёк, глядя как разодетые павлинихи UFA пожирают недоступную мне снедь… и при этом ничуть не плачут о талии.
-Ваша дочь – само совершенство. Она великолепно сложена.
-О, мой Рейхсфюрер, все мои предки, начиная от Конрада – Филиппа, графа Лёвенфельда…
-Госпожа Витцлебен, истинно германский аристократизм вашей юной дочери виден в каждом движении. И дело вовсе не в Конраде – Генрихе.
-Филиппе, мой добрый Рейхсфюрер!
-Что…?
-Моего предка звали Конрад – Филипп фон Гернхайм, граф Лёвенфельд.
-Да–да… Так вот, я с радостью представляю, каким украшением будет ваша Минна на ложе породистого арийца.
-О, несравненный Рейхсфюрер! Моя дочь так молода и невинна, что её руки ещё не касался ни один мужчина.
Мама специально обратила внимание Гиммлера на мои великолепные руки, - тонкопалые, с отполированными ноготками.
Я понравилась рейхсфюреру, но мама жутко перепугалась, что он захочет выдать меня замуж. Всему Рейху была известна его неуёмная страсть к «сводничеству». Причём, он специально женил своих парней на дворянках или даже принцессах крови.
Зная это, мама резко переменила тему и попросила …устроить моё счастье посредством принятия в ряды СС.
-Она инженер связи, мой прекрасный Рейхсфюрер. Отличница, между прочим…
Гиммлер как – то даже огорчился, но согласие дал. Он был отечески ласков со мной и даже провёл ладонью по моей щеке.
-Какая исключительная арийка! Её тёзка, Вильгельминна Прусская, рядом с ней – сущая эскимоска!
От этих слов мне стало весело и жарко. Я ощутила какую – то сладкую истому. Мне вздумалось продефилировать по залу – я была горда и встревожена заявлениями Гиммлера.
Я помню эти громадные канделябры, помпезную лепнину, портьеры из вишнёвого бархата…
Да, я не была красавицей в модном тогда неоренессансном духе, но я притягивала взгляды; я ощущала, как мои «невинные» плечи шлифует взглядом толпа. Платье, душисто – прохладное, тонкое платье, волнующе обволакивало моё тело.
Я помню, как остановилась возле огромного зеркала – в нём отразилась девочка – вамп с крошечным ртом и золотыми локонами. И вдруг… в том же самом зеркале я увидела троих охранников. Они были до того вышколенно – неподвижны, что их присутствие совсем не ощущалось.
Обер – лейтенантские нашивки, наградное оружие…Тут я поняла, что сейчас упаду в обморок!
-Там был ОН?!?
-О, да!
-Вот это номер! Хочешь ещё чаю?
-Да, конечно! Представь, Ли, он тоже смотрел на меня. Я была охвачена каким – то безотчётным страхом – восторгом. Я упёрлась лбом в идеально холодное зеркало и почувствовала, что абсолютно беззащитна. Мне хотелось заорать: «Мама!» Но она мило щебетала с какими – то важными господами и меня совсем не замечала.
Звуки смешались, толпа превратилась в липкую массу. Масса дышала духами и «Арманьяком» – гадко и зовуще. Я, собрав все свои силы, ринулась в пустой холодный коридор. До меня доносились возгласы, фокстрот, жеманный смех киноактрис. Сердце колотилось, в глазах стояли трое охранников…Красивые, промытые, с упругими телами атлетов. И среди них - richtiger Mann Рольф Дитмар!!!
-Виви, малютка, ты вопишь на весь бар. Вон Гэтлби – старший даже вляпался в локтями в еду!
-Ничего, он закажет себе другую!
…Маме с трудом удалось затащить меня обратно в душную залу.
-Миннхен, глупая девчонка! Нашла время почивать в сортире! Его высочество, сын самого Кайзера, желает протанцевать с тобой тур вальса! Я чуть не тронулась от счастья! Как жаль, что его высочество женат, - стать королевской тёщей – мечта моего детства!
После освежающей прохлады коридора зал приёмов показался мне парилкой… Принц был действительно неплох. Ему было тогда лет сорок. В «годы борьбы», когда он принимал участие в уличных беспорядках, его часто дубасили. Все знали, что он – кайзеровский сын и старались тяпнуть побольнее.
«Принц – штурмовик» был любим товарищами за весёлый нрав и отсутствие чванства. И потом, он никогда не бегал плакаться папаше – Кайзеру.
Нас представили друг другу. Я тихонько сказала: «Будьте на сегодня моим Prince Andreas. Ну,…Князем Андреем из…того же романа про войну.
Мы вышли на середину залы и принц закружил меня в самом немыслимом на земле вальсе. Принц был в военной форме…- не помню, что это был за мундир…
Август – Вильгельм говорил мне что – то по– французски, но я как – то позабыла все parlés vous, поэтому от души хохотала. Полупрозрачная пена белой юбки открывала ноги выше колена. Принц крепко сжимал мою руку, от него пахло самыми дорогими духами. Мне захотелось поцеловать его, но он опередил меня,… и все увидели наше внезапное влечение. Актрисы зашушукались, мама побледнела и едва не пролила шампанское на мундир Гиммлера.
Краем глаза я видела и свою мать, и Греттль фон Боден, и жену доктора Геббельса. Высокие, стройные, с небольшими головками, причёсанными по моде… Когда они говорили, головки покачивались над обнажённой белизной широких плеч, точно цветы на длинных стеблях.
-А Рольф? Ты и его тоже видела краем глаза?
-О! На него всё и было рассчитано! Я хихикала с «августейшим высочеством», давая понять Рольфу, кто он и кто я.
-Представляю, что он пережил. Впрочем, тебе всегда нравилось смеяться над мужчинами. Но на тебя невозможно сердиться. Давай-ка, выйдем на свежий воздух.
…Августовская ночь не отпускала нас из своих звёздных объятий. Виви стояла как раз под Северной Короной, будто сама была коронована ею.
…Мой северный эльф с тонкими ногами,- вечное воплощение нордической инфантильности.
-Знаешь, Ли, какое колоссальное удовольствие получила я, глядя как этот эсэсовский кобель пялится на нас с Его Высочеством? Как я презирала его тогда!
И как…хотела.
-А ты была уверена, что он отвечал тебе взаимностью?
-Но ведь то была наша не последняя встреча!
-Интересно! Впрочем, тебе ведь уже хочется спать и…
Виви покачала головой, хотя было видно, что она утомлена – под глазами обозначились тёмные круги, взгляд был влажен и наполнен нездоровым блеском. Она, скорей, напоминала нимфу – невинную и развратную одновременно.
-После того памятного бала я была и впрямь принята на работу в ведомство Гиммлера. Правда, вместо того, чтобы «инженерить», мне пришлось довольствоваться должностью старшей телефонистки – Telephonenleiterin.
Мне выдали погоны Unterscharführer-а СС и предоставили счастье командовать пятьюдесятью норовистыми девицами. Вскоре они полюбили меня, хотя и считали выскочкой. Я была строга, но не самодурна и не придирчива.
Их бывшая Leiterin как раз этим отличалась, и все были просто счастливы, когда она вышла замуж! Спустя месяц девушки уже вовсю делились со мной своими «сердечными тайнами».
Как – то раз, во время подключения новой кроссировки, я здорово задержалась в цехе. Я забралась на трёхметровую высоту и лично проверяла соединение абонентских комплектов. Внизу работали кабельщики. Меня они не замечали – я была слишком высоко, да и моя работа не отличалась грохотом.
Кабельщики смеялись и шутливо перекидывались ничего не значащими фразами. И вдруг байки мгновенно смолкли. Я увидела, как оба кабельщика резво вскочили, даже забыв положить паяльники.
-Где госпожа фон Витцлебен?
-Простите, господин обер–лейтенант! Госпожи фон Витцлебен тут нет!
-Телефонистки утверждают, что она здесь!
-Никак нет! Вероятно, она уже дома!
-Хм, странные вещи! Человек вошёл в помещение и испарился? Работайте! Я подожду её за этим столом!
-Ли, ты представляешь, он заявился прямо на АТС! Мне потом пришлось зависать под потолком два часа!
-Ну, ты и дала жизни, детка!
-Этот кретин, видимо, решил тогда доконать меня. Мои выкрутасы на балу попали в самую точку. Но Рольф тогда меня так и не «дождался»! Он сидел внизу, читал(!) что – то, смотрел в сторону двери, а я… торчала у него над головой и… злорадно хихикала над трудностями буквосложения. «Сегодня же пошлю за принцем!» - подумала я тогда.
Мамочке, кстати, очень понравились мои отношения с Августом-Вильгельмом. Она даже попробовала развести его с принцессой. К счастью, у мамы ничего не вышло. Принц приволакивался к нам домой, дарил разные глупости. Один раз даже припёр какой-то «семиэтажный» торт. Мама обрадовалась и потом ещё целых полторы недели скармливала торт папе. Потом, правда, она ворчала: «Лучше бы этот недоделанный принц принёс нам мушечницу* королевы Шарлотты*. По крайней мере, я могла бы складывать в неё свои партийные значки».
Кстати, к нам зачастили многочисленные мамины кузины. Они нагло столовались в нашем берлинском доме и вовсю нахваливали шкворчащие антрекоты. Одну нашу кузину, Эльфриду фон Деннхофф, удалось даже пристроить в ведомство Шпейера! И эти напыщенные куры ещё посмели отплатить нам неблагодарностью после войны!
-Ладно, про кузин. Что было далее?
-На другой день мне «скучать» тоже не удалось!
-Фрёйляйн Leiterin! Вас ещё вчера спрашивал обер-лейтенант Дитмар.
-Да? Кто это?
-Из личной охраны Рейхсфюрера.
-Он просил что-то для господина Рейхсфюрера?
-Н-н-нет, ему хотелось увидеть именно вас.
-Но зачем?
-Не знаю, фрёйляйн Leiterin, но…простите, но я боюсь этого человека!
-Почему?
-Про него говорят жуткое.
-Кого же он избил?
-Он…несколько лет назад бросил одну девушку, беременную. Она родила…, а родня этой…фрёйляйн едва не довела её до самоубийства. Хорошо, что за неё заступилась районная Jugendführerin. И эту…фрёйляйн отправили в клинику Lebensborn. Там её новорождённая девочка получила всё необходимое.
-Откуда эти подробности?
-Jugendführerin – моя любимая кузина. Она тогда ещё разыскала виновника, а он заявил, что не может жениться, так как его невеста – знатная дама.
-Кто…это?
-Дитмар не назвал её.
-А почему ты боишься этого…Дитмара?
-Он как сеньор Казанова. Стоит ему только поглядеть на девушку вот так…и она уже …
-Глупости какие – то! И вообще, фрёйляйн Шольц, идите на своё рабочее место!
-Вы ошиблись, фрёйляйн Leiterin! Я не Шольц. Шольц – это как раз моя кузина. А моя фамилия Векслер.
-Д-да! Я угадала что-то или…просто ошиблась?… Как вы считаете? Да-да… В соседнем районе как раз была Jugendführerin по фамилии Шольц. Беата или…Барбара…
-Берта, фрёйляйн Leiterin!
-Ну да, точно. Берта Шольц. А вы с ней часто видитесь?
-Теперь – нет Она далеко. В Польше. У неё какая-то секретная работа…
-Х-хорошо, идите, Векслер, работайте…
Я поглядел на Виви – в отблесках догорающей ночи её рот казался тёплым и заманчиво податливым, но я знал, что это – иллюзия…
-Целую неделю я шарахалась от любого мундира. Шарахалась и ждала… Мне так нестерпимо хотелось встретить его в нашем суровом коридоре, подсвеченном матовыми рожкάми. Мне представлялось наше дикое совокупление в тёмном углу или в каком – нибудь кабинете… Как он будет целовать меня в рот…и шею…
Но этого не произошло…
Через месяц я нечаянно узнала, что его направили в Протекторат Богемия и Моравия – в составе танковой группы. Он попросился сам в эту группу, так как считал позорным стоять в карауле. Когда я об этом узнала, со мной случилась истерика…
А потом началась война с Польшей. Мне резко стало не до соплей и сантиментов. Мой принц тут же покинул меня.
Может – на фронт уехал, но, думаю, просто мои выкрутасы порядком ему надоели. А ещё больше – моя мама. Она была неуёмна и всё время просила познакомить её с членами Фамилии!
-Нет, не быть мне королевской тёщей. Факт. А как охота!
-Я работала, - много, жадно, рьяно. В сороковом, после французской кампании, меня представили к повышению. Мама делала визиты и просила меня сопровождать её – в форме!
-И ты не думала о Рольфе?
-Да каждый вечер думала! Я узнавала все сводки по их подразделению, плакала, потом снова – светилась от радости ожидания…
Виви закрыла глаза и шумно вдохнула предрассветную свежесть.
-Мне постоянно снились жуткие вещи.
-Какие?
-Так, порнография всякая… Я иногда и наяву, в полном сознании, представляла себе, как он грубо и жёстко…ну ты понимаешь, что.
Иной раз мне было так противно, что я полагала себя хуже Ингрид.
-Ах, да, Ингрид. Что с ней-то стало?
-Ты торопишься, Ли. Впрочем, ты прав. С нею мы действительно повстречались с том же сороковом.
Я приехала с проверочной командой в Генерал-губернаторство – в Польшу! Сам Вальтер Шелленберг курировал нас. Во Вроцлаве меня пригласили в офицерский ресторан. В этакий хорощо завуалированный бордель.
-Ты продолжала флиртовать?
-Естественно. Все, включая моего шефа Шелленберга, знали, что я катастрофически невинна. В связи с этим, очень многие трепетали от мысли, что меня можно развратить. Даже те, кому я не нравилась, как женщина. В те времена была мода на пышечек…
Мама «лезла на стену», что я так себя веду.
- Ты – дебил. Прямо, как твой папа. Но тот хоть читает. Недавно читал «Амфитриона»…Что делаешь ты?! Ты даришь странные шансы этим гадам. Я же никогда не выдам тебя за них, хоть они дерись! Да, я виновата! Я не смогла развести принца. Но ведь есть ещё принц Гессенский, барон Шёнхаузен, князь Велленсдорф… В конце-концов, можно попробовать развести принца ещё раз.
-А я не собиралась становиться принцессой! Мне хотелось принадлежать сильному и красивому самцу. Без ненужной образованности и приставки «фон». Меня с каждым годом всё больше привлекали простые инстинкты, грубость, дерзость.
-Тебя пригласили в тот польский…ресторан поразвлечься именно такие?
-Ну, да. Два пехотных командира. Жуткие гады! И главное – глупы, как пробки.
Они считали меня «недозрелой» маменькиной дочкой и заваливать в койку не собирались.
-Виви…
-Извини… Да, о чём я? Помню, холодный город, темно, девять вечера…
Мы вошли с мороза в окутанный тёплым светом ресторан. Я была единственной женщиной в форме. Меня многие узнали. “La Reinetta de la Prussie”- таково было моё фронтовое прозвище. Я соответственно и держалась. Быть «маленькой прусской королевочкой» было приятно.
Мои спутники тут же принялись жевать что-то свиное. Кажется, ляжки. Мне стало нехорошо – как тогда, в детстве, - в гостях у Ингрид. Представляю, что сказала бы Mutter, застав меня в такой компании!
Из женщин, кроме меня, тут были одни фронтовые проститутки. Я глядела на них …даже не свысока, нет! С гадливой жутью. «Я – la Reinetta в чёрной форме так отличаюсь от размалёванной биомассы!»
Офицерские подружки были представлены в полном ассортименте – похожие на Марику Рёкк, на Лиду Барову, на Шмиц, на Леандер*.
В прокуренном «воздухе» отчётливо пахло дорогими сигарами, духами, конфетами. Мои полковники быстро дошли до кондиции и, спотыкаясь, заплясали с какими-то раскрашенными польками. Одна из них была «вамп», другая – рыхлая толстуха с тремя подбородками.
Я восседала в одиночестве и, сдвинув отвратительные объедки на край стола, «тянула» свой чай без сахара. Меня опять охватило гнусное вожделение.
Я каким-то затуманенным взглядом фиксировала, как офицеры утаскивают своих шлюх «в номера». В моём сознании фотографически отпечатывались искрящиеся глаза, ноги в шёлковых чулках, смех, грубые шутки. Польский оркестрик наяривал “Rosamunde”.
Какой-то худенький лейтенант с ярким ртом неотрывно глядел на меня. Я помню, как он вызывающе ухмылялся и слизывал взбитые сливки с ложечки. Меня буквально заворожил его рот – крохотный пунцовый рот циника… У меня было тогда странное состояние – хотелось впиться в эти губы… Потом он что-то шепнул сидящей рядом молоденькой блондинке. Та злобно поглядела на мои нашивки. Вдруг кто-то сел рядом со мной. Я вздрогнула…
-А-а-ааа, всё так же невинна, Виль-гель-минна…
-Вы…кто?
-Не узнала? Или не хочешь помнить? Я закурю, да?
-Вы…Ингрид Бауэр?
-Ну, вроде бы.
-Вы изменились, Ингрид Бауэр.
-В лучшую сторону?
-Вероятно.
-Ты всегда была дурой, Витцлебен.
-Неужели?
-Я знаю, на ком он хотел жениться.
-Кто?
-Хватит, хватит, Миннхен. Моей девочке уже четыре годика.
-Где она? Хотя, представляю. Она воспитывается в Lebensborn, да?
-Да, что-то вроде этого…
-Что ж, поздравляю! Ты выполнила главное предназначение…
-Сволочь!
-Кто?
-…Почему ты не вышла за него?
-Не хочу.
-Врёшь!
-Я из фон Зейдлиц, а он…из кого? Мама никогда…
-Ты его хотела?
-Д-да…
-И теперь?
-Не знаю… Мне некогда.
-Берта Шольц тогда здорово помогла мне. Она – молодец, хоть и Зануда. Папаша хотел зарубить меня разделочным тесаком. Каким свиней…того. А Берта призвала на помощь саму Ютту Рюдигер. А ты, говорят, в это время училась на инженера.
-А что я должна была?
-Нет, ничего. Просто Зануду всё это тогда прибило…морально, в смысле. Она теперь… Впрочем, тебе это знать не обязательно, la Reinetta.
-А что ты сейчас?
-А ты не видишь?!
-Да. Вид у тебя странноватый для…бывшей воспитанницы BDM.
-Тварь! Ты думаешь, ему нужна была ты со своими торчащими рёбрами?! Он хотел жениться на «даме фон Витцлебен».
-Мне плевать. Кстати…мне моя служба нравится. А тебе?!
-…А наутро весь Вроцлав болтал о том, что фронтовая потаскушка – некто Бауэр «наваляла» госпоже Витцлебен из войск связи СС. Хорошо, что мама не пронюхала, а то бы и она мне навешала.
-Было больно?
-Довольно – таки! Главное, все поняли, что вся эта «драма» из-за какого-то мужика. Стыдно было, страсть!
-А что с ней потом стало? Наказали?
-Я только знаю, что после войны она уехала с одним канадским сержантом. Он был в составе союзнических войск, ну она ему и подвернулась со своей задницей. Вероятно, Ингрид и теперь живёт в Канаде.
-Интересно!
-Да не то слово! Шлюха она и есть! Во время союзнической оккупации ей удалось сойтись с тем парнем…Ли, давай пройдёмся? Мне холодно.
…Ночь, тем не менее, отступала. Розовый лоскутик неба обозначился на востоке. Сиренево – сочный туман прогнал звёзды. Я прижал к себе озябшую Виви, ощущая прохладную мягкость её кожи. Будто я прикоснулся к персику, вытащенному из рефрижератора…
Вдруг у меня возникло странное чувство – будто за эту ночь я прожил целую жизнь. Не свою – чужую – но жизнь!
-…Я жила тогда по-настоящему бурно. Тяжело, рискованно и ярко. Шла война. Меня таскало по всей Европе. Я свято верила идеям и, конечно, скажи мне кто-нибудь тогда про Аушвиц, я бы посчитала, что так и надо. Но я про него почти ничего не знала.
-Ты хочешь оправдаться?
-Нет. Я действительно почти ничего не знала об этом. Меня даже не судили за сотрудничество с СС, хотя многие из моих приятелей…ну, ты понимаешь.
Кстати, после войны Берту Шольц осудили вместе с другими «феями смерти» - Кох, Лехерт, Ирма Грезе*… Сколько их ещё было?
-Она была надзирательницей лагеря смерти?!
-Да! Представляешь! Маленькая милая Зануда стала садисткой лагеря Биркенау! Я сама заявилась на процесс как свидетель. Сказала, что Берта всегда была невменяемой, психом. Хотела её спасти. Но она так много наворотила в своём лагере… Короче, она и теперь сидит в «одиночке», пишет какие – то мемуары.
-Ну, ладно про это… Да, ведь ты всё это время крутилась в обществе мужчин.
У тебя так и не случилось интрижки?
-Нет. Я флиртовала, дразнила, позволяла себя любить… Эта игра составляла часть моей тогдашней жизни.
-Судя по всему, не только тогдашней!
-Извини…
-Да чего уж теперь?
-Играть и думать только о нём… Рольф Дитмар… Ингрид была права.
В сорок втором, в апреле, я вернулась в Берлин. В канун дня рождения Фюрера. Я почти на ходу спрыгнула с подножки прибывающего поезда. На прогретом асфальте веселились воробышки... Мама была страшно рада, что я, наконец, побуду при ней. Папа к тому времени ещё более поумнел.
-Я была права – наш идиот принялся писать. Он хочет стать, как Шодерло де Лакло, наверное! Вчера – гляжу – что-то в секретер запер. Думала – бутылку! Влезаю – рукопись! А вчера нашу Ost – Arbeiterin всё мучал сентенциями. Бедная Ost – Arbeiterin!
-У нас есть восточные рабочие?
-А как же! Наши коровы все повыскочили замуж! А Ost, по крайней мере, мне дёшево обходится. К тому же, её можно, в случае чего, отхлестать по щекам, а «истинную арийку» - нет!
-Мама по-своему полюбила нашу Irina из Mogilew. Мама даже дарила ей мои платья. Старые.
Мама попыталась окружить меня заботой, призывала отдохнуть… Но мне как – то не отдыхалось. Как-то днём, вернувшись с тренировки, я была удивлена, встретив нашу Ost весьма взволнованной.
-Госпожа Витцлебен, к вам гости.
-А почему ты такая пунцовая? Кто там?!
-Маменька вам всё скажут. Они в гостиной.
-И кто же там был? Неужели…
-Влетая в гостиную, я некрасиво спотыкнулась о порог…да так и застыла в дверях. А я была в дорогом пальто, в шёлковых чулочках со стрелкой…
-Минн, дитя моё! Этот…человек,- во всяком случае, он себя таковым полагает, - пришёл… Нет, я не могу этого произнести…
-Я пришел просить руки госпожи Вильгельминны-Виктории.
-Молодой человек, не имейте привычку перебивать…меня.
Я сначала подумала, а не ошибся ли он дверьми? Но нет!
-И тогда он встал навстречу мне. Я чуть не задохнулась от его ещё больше расцветшей красоты и силы. Он был уже в чине капитана СС – Hauptmann. Два Железных Креста, «50 танковых атак». Он смотрел, смотрел на меня, а я вся вжалась в дверной косяк, не в силах ничего предпринять.
-Минна, откуда этот…Hauptmann знает тебя? Ты, что, познакомилась с ним на фронте?
-Н-нет, я не помню точно, но этот…человек, кажется когда – то был в личной охране господина Рейхсфюрера.
-И только? А почему он знает моё имя?
-Мама, вас знают все!
-А…ну да.
-Госпожа Витцлебен, я справлялся у самого господина Рейхсфюрера на предмет достойной невесты.
-А-ааа! Так это господин Рейхсфюрер так порадел моему семейству!
-Да. Ваша дочь известна как образчик арийской чистоты и совершенства.
-Всё бы хорошо, господин…как вас там…Дитцер…
Но…Миннхен – взрослая девушка. Захочет ли она за вас замуж? Я только мать.
-Мама!!! Да с какой стати вы вообще принимаете этого человека? Его родословная вызывает у вас непреодолимые сомнения, а вы! Я отвергла барона фон Пален, не захотела стать княгиней фон Вилленсдорф. А этот капитан, он кто?
Разве я, Вильгельминна - Виктория фон Витцлебен унд Зейдлиц, могу разделить судьбу простолюдина? Только потому, что он захотел украсить свой «герб» свинопаса мечами фон Зейдлицев?! Фи, мама! Да лучше я лишусь всех регалий СС, чем идти под венец с этим…как его?!
Уж намного приятней называться Вильгельминной Вилленсдорфской, нежели…
-Ну вот, господин, Диллер, разве я могу повлиять на решение взрослой дочери? К тому же, вы сами должны понимать, что мы вряд ли сможем принять вас в нашу семью. Поищите себе невесту в другом квартале.
-Он встал и взял со стола фуражку. У порога он поглядел на меня, тонко усмехнулся и резко, не прощаясь, вышел. Я дёрнулась к маме и зарыдала.
Наутро я вышла к завтраку с красными глазами. На следующий день – тоже. Ли, мне дико и пронзительно хотелось вернуть Рольфа, сказать ДА, стать его супругой. Но я была как Диана де Бельфлёр из пьесы Лопе де Вега*.
Так сказал отец, когда мама уехала к своей подружке фон Боден – жаловаться на Дитмара и его «наглое сватовство».
А потом мама сводила меня к самой изысканной портнихе Берлина, которая обшивала Еву Браун и Магду Геббельс. Мне заказали вечерний туалет из бледно – сиреневого шифона с жёсткой атласной розой на плече.
Мы были приглашены на приём к Герингу и его супруге – Эмми Зоннеманн. Меня не обрадовало и это. Я печально сидела одна в своём шифоне и листала газеты. В толпе приглашённых я различила генерала Зеппа Дитриха.
Вот он – то мне и был нужен! Но мама, вездесущая мама, зорко следила за мной!
Наконец, она углубилась в любимую полемику о «бездарности современных киношников».
-Господин Дитрих, мне надо сказать вам…
-Прошу вас, фрёйляйн…
-Витцлебен.
-О, да -да!
-Мне очень нужен один ваш подчинённый. Рольф Дитмар. Капитан.
-Вы опоздали, госпожа Витцлебен. Он попросил разрешения отбыть на Восточный Фронт!
-Попросил! Разрешения! На Восточный…!
-Да. Кем вы ему являетесь?
-Я…его невеста.
-Невеста в смысле «будущая жена» или…
-Именно в значении «невеста»! Он сватался ко мне на прошедшей неделе. В четверг. Вы можете спросить у моей мамы, Адельгейды – Августы фон Зейдлиц. Вон она беседует со Шпейером.
-Нет! Нет! Не надо вашей мамы! Зачем мама…эта ваша! Я могу что – то передать Рольфу?
-Да.
-Что это?
-Это фамильный сапфир фон Зейдлицев.
-А…что на словах?
-Ничего. Только перстень.
-Ты украла семейную реликвию?!
-Да. Ювелир сделал мне «стекляшку». Её – то я и сунула в мамину шкатулочку. «Сапфир» так до сих пор и лежит.
Спустя неделю мой отпуск закончился. Меня перебросили в Италию, потом – в Грецию. В Греции я рисовала Парфенон, любовалась им в лучах заходящего солнца, плакала от прилива неведомых чувств.
В конце сорок третьего я вновь оказалась в Берлине…
На вокзале меня встретили…нет, не мама. А один эсэсовец по фамилии Хольт.
-Мне нужно поговорить с вами.
-Прошу…
-Поедемте в Adlon.
-А в чём, собственно…?
-Садитесь в машину, я всё расскажу вам. Вы…были невестой Рольфа Дитмара?
-Д-да. Не совсем…
-Он погиб.
-Как?! Когда?!
-В России. Где же ему было ещё погибнуть? Он любил вас,
всё время пытался читать какие – то книги... по искусству. Как-то раз я ему сказал: «Рольф, прекрати, эта жестокая девчонка всё равно будет презирать тебя». Я был прав?
-Нет. Да… Нет!!!
-Adlon. Выходим.
-Ли, я отчётливо помню свежий запах кофе со сливками в ресторане гостиницы Adlon. Несмотря на войну, в Берлине всё ещё можно было хорошо поесть.
-Он любил вас все эти годы. Даже тогда, когда вы прижимались в танце к этому нахальному принцу; даже, когда ваша мать…
-Не надо.
-Нет, надо! Он всё время думал о вас. Из-за ваших претензий…
к геральдике он считал себя недостойным. А зачем ему нужно было добиваться вас? Вокруг него всегда крутились девицы…красивые, в отличие…
А он выбрал «вашу светлость». Почему? Вам не нужен мужчина! Вам нужны вассалы!
-Я вижу, вы образовывались вместе с ним!
-Да вы и теперь не можете без язвительности. Знали бы вы, с каким трепетом он произносил это имя – «Вильгельминна-Виктория»! Когда Рольф получил звание капитана, он был просто уверен, что вы не отвергнете его! Я предостерегал Рольфа от визита к вашей матушке – уж очень много было о ней известно.
Но нет – он предпочёл унизиться!
-Я…я…тоже всегда любила Рольфа!!! Вернее, не то чтобы это была та любовь, которая…
- Почему вы так поступили с ним?1
-А вы читали «Собаку на сене»?
«…Истекая кровью, честь борется с моей любовью…»
-Вы – просто…отвратительны!
- Что?!
-Простите. Впрочем, я вас представлял именно такой – заумной, некрасивой, с худыми ногами.
-Меня это не обижает, зря стараетесь.
-Да просто лучшего парня, чем Дитмар я не встречал.
-Я – тоже.
-И…
-Да…
-Почему?
-Простите, я…я…не могу…говорить…
-Теперь вы плачете.
-Ли, меня вдруг переполнила такая непередаваемая горечь, что я принялась истерично рыдать, не обращая внимания на окружающих. Хольт, как мог, успокаивал меня, но всё было бесполезно.
-ОН погиб!!! Как?! Заче-е-ем?!!!! Зачем мне это всё?!?!!!
Виви зарыдала – её острые плечи мелко задрожали. Я всё понял – её сердце было до сих пор занято. Была ли это любовь? Не знаю.
Скорей, это было то, что осталось недосказанным. Осталось запретным плодом. Навсегда. Оно погибло вместе с тем эсэсовцем, Рольфом Дитмаром.
-…А потом началось то, что я сама называю «великой депрессией». Наши войска стремительно покатились на запад. Геббельс всё ещё орал о «тотальной войне», но его никто не слушал. Все устали от войны. Даже моя мама.
Временами мне хотелось застрелиться;- эсэсовский кодекс чести позволял своим членам сводить счёты с опостылевшим существованием. Мама прятала мой пистолет в самых немыслимых закоулках квартиры.
В сорок пятом, когда всё кончилось, мы сбежали в Ингельхайм, к маминой кузине. Кузина, баронесса фон Зайферт, приняла нас в подсобке, где лежали какие-то вилы и лопаты. Она холодно заметила, что её мужа и без того отправили в американский лагерь для бывших пособников режима…
Короче, нам дали понять, что никакого приёма не последует. Все остальные мамины кузины, все эти фон Заксенхайм, фон Притвиц, фон Деннхофф, - даже на порог не пустили. А ведь именно они приволакивались к нам в Берлин и слюняво клянчили подачки!
-Да, а…где был тогда твой папочка?
-О-о-оо! Папочка отколол штучку покруче нашего! Он женился на…Ost – Arbeiterin! Оказалось, их любовная связь длилась с первого дня встречи!
-Мама! А что бы вы хотели за те унижения, которые он «кушал» все эти годы?!?
-Нет, ничего не хочу, но славянка…
-От вас хочется сбежать даже к пигмеям!
Одним словом, нам пришлось бежать за границу. Нам помог тот самый Хольт, друг Рольфа. Мы оказались на корабле, плывущем в Аргентину. Мы путешествовали «третьм классом» под именами Ирмы и Клары Пельцль.
Всю дорогу мама молчала и смотрела в пустоту. Её некогда надменное лицо сделалось каменно-скорбным. Я отчётливо, ясно вспомнила Гозманов, которые удирали из «Тысячелетнего Рейха» и поняла, как похожи наши судьбы.
- Подумать только, Рейх просуществовал всего 12 лет!
- Ты не представляешь, милая моя Миннхен, каково мне было…
- Где?…
- Там, до тебя ещё… Твой дед был самым младшим из
Зейдлицев. У нас был только флигель…
- Но ведь…ваше имение?
- Имение было у среднего Зейдлица. Его дочки Лилиан и Нора
издевались надо мной и называли «Эльке - гусятница». Папа
вёл все дела в Шёнвальде, как Onkel Vania из Tschechow…
- Лилиан и Нора – две красотки – быстро выскочили замуж. Их
ждал Берлин, двор Кайзера, бриллианты… А я… я вышла замуж
за первого, кто ко мне посватался. Он – то тоже пообещал мне
столичные радости… Я была самой умной и благонравной из
девиц фон Зейдлиц, а мне достался размазня Витцлебен.
- А папа в молодости был …ничего?
- Сначала я его даже уважала, пыталась любить… А он только
однажды взял меня…не на бал, нет, - на скачки. Я сидела
там, как идиотка. Потом – война, революция… Дальше – ты
знаешь.
- А эти Лилиан и Нора – это те самые Притвиц и Заксенхайм?
- Они!…
- Ну, что ж теперь?… Не плачь – ты всё равно лучше!
- Знаешь, тебе надо было выходить замуж за того капитана CC!
- За…?
- Во всяком случае, ты бы спала с настоящим мужиком!
- Мама! Что вы говорите?! У вас морская болезнь…наверное!!!
-…Мы сумели обосноваться в Санта-Крус. Если бы не кошмар, сопровождавший наши первые месяцы существования там, я бы нашла это место великолепным.
Мама зянялась своим «любимым» ремеслом – стала перешивать какое – то старьё для небогатых горожанок. Всё бы ничего, но она бесилась от мысли, что она теперь «фрау Ирма Пельцль».
-А ты? …Я имею в виду, чем занималась?
-Меня удалось пристроить только…в дом моделей – демонстрировать «аристократический стиль». Хозяйка всего этого безобразия, госпожа Лаура, была сущей гадиной! Мы все её ненавидели, и было за что!
Я жила тогда исключительно надеждой и…воспоминаниями. Я рассказывала своим новым подружкам – американкам о своей жизни в Германии, о Берлине, о Шарлоттенбурге…
-И о службе?!
-Не-е-ет, что ты! Мне приходилось врать, что я работала в магазине.
По вечерам, изо дня в день, я отмеряла своими жердеобразными ногами подиум – в тесных лаковых туфлях, вся исколотая булавками. Лицо горело от косметики и софитов.
Мамаша всем врала, что я – балерина. Ей охотно верили.
-Ты рисовала тогда?
-О, да! Каждый день часа по три. Рисунки увидел любовник донны Лоуренсии, - он торговал антиквариатом и вообще считался образованным. Впрочем, в Санта-Крус такого признанья добиться было нетрудно. Господин Агильерра предложил мне поехать с ним в Рио – на выставку. Мамочка тут же встряла.
-Не вздумай выходить за него замуж! Он не дон, а одно позорище!
-Мама, мне всего – лишь предлагают персональную выставку в Рио!
-Я на всякий случай.
-Я буду выставляться под своим именем.
-К-каким?
-Фамильным. Витцлебен.
-Моя выставка прошла «на ура», но я оставалась печальной.
Вернувшись в Санта-Крус «художницей», я застала маму в радостной истерике. Оказалось, мы можем вернуться в Германию, в Западный Берлин! Мама подала прошение в Посольство и нам «высочайше позволили».
Я не поехала. Я так и осталась в Америке. Мама хорошо устроилась дома и даже простила всех своих кузин. А я…рисую здесь… Я имею в виду Рио, Лас-Вегас, Сан-Франциско… Люблю бывать в Европе, но не в Германии. Мне ведь пришлось приезжать на все процессы по деятельности СС. Это было кошмарно, но я никого не выдала и не «утопила».
Маму вообще никуда не вызывали – её считали просто крикливым пугалом, которое ничего не может предоставить. Она сама бегала к залу суда и вопила, что её не пускают.
Папочка наш стал видным литературным критиком, печатается вовсю, выпустил книгу о Лессинге. Мы с ним переписываемся… У них с той русской – двое мальчиков, совсем не похожих на меня. Не мудрено.
Мама звонит мне каждый день, - я по-прежнему докладываюсь ей. Раз в год она гостит у меня в Рио.
-Всё в корсете?
-Нет, теперь без него! Ходит там у себя в спортклуб, талия – 57 сантиметров, бёдер – не видно вовсе!
-Ого! Ей…60?
-Было уже. Мне – то 36!
-А…ты так и не…
-Нет!
-У тебя никогда не было мужчины?
-Никогда!
-Я не понимаю. Столько лет прошло…
-И что?
-Н-нет, ничего.
-Пойдём в бар, там уже нет никого, да и на палубе почти утро.
-Да, и я хочу выпить, Виви.
-Мне тоже надо кофе. Я ведь не миссис Гэтлби, чтобы спать днём!
Мы снова спустились в бар – там было совсем мало народа. Бармен, чтобы не заснуть, включил музыкальную радиостанцию. Гэтлби был сокрушительно пьян и жаловался на жизнь. Обслуга сочувственно кивала.
Виви попросила чёрный кофе. Я – тоже. Мне стало грустно – ночь кончилась. Виви печальна. Продолжения не будет.
Она уедет в Рио; ей по-прежнему будет названивать её Mutterlein, -спрашивать про здоровье… Виви будет кататься по Европе, рисовать свои шпили в лучах заходящего солнца. Что же мне? Закончу сценарий про ковбойское счастье, вернусь в Оклахому, попробую помириться со «второй» женой.
Виви пила свой кофе молча. Радиоточка смеялась джазом…
Гэтлби-старший подошёл к нашему столику.
-Человек имеет право на самосознание!!! Вы не знаете, почему это не отмечено в Конституции Соединённых Штатов?
Виви абсолютно серьёзно ответила, что «нет».
Вдруг она жалобно всхлипнула, потом – ещё и ещё. Как обиженный ребёнок. В её плаче было что – то трогательное, нежное, милое…
Я понял – по радио пела Марлен Дитрих. «Einen Mann, einen richtigen Mann!»
Мне стало жутко. Вязкий, манящий голос Марлен шептал и вскрикивал, - это было чем – то почти мистическим.
-Ли! Я не знаю, что мне делать! Зачем мне всё это?!… Его убили там, в Крыму, в сорок втором! А я до сих пор жду и мечтаю. О нём!!!
Ну, кто он такой был?! Подлый самец, ничтожество, низость! А я, графиня фон Витцлебен, хотела отдаваться ему в амбаре! Зачем, дорогой мой Мак-Грэгор, я такой полудурок? Почему я не люблю тебя, - умного, милого, богатого?
Даже моя мама не нашла бы в тебе изъяна – миллионер из старинного шотландского клана! Шутка ли! Ну и пусть – американец…ну и пусть – пишет для Голливуда.
Я не успокаивал её – эта истерика была горькой и патетичной…как
«Король Лир».
Вдруг прямо рядом с нами отчётливо раздался голос молодого гарсона – того, что прислуживал нам все эти дни.
-Госпожа фон Витцлебен! Вас вызывает ваша мать по междугородному телефону. Пройдите пожалуйста к стойке!
-Мамуля…Везд-д-де достанет. Виви медленно, точно сомнамбула, поплелась к высокой стойке, на которой стоял аппарат. Я машинально двинулся за ней.
-Алло…
-Миннхен, девочка моя брилльянтовая! Ты представляешь, вчера твоего папочку опять напечатали в журнале! Отвращага! Он там пишет, что «цвейговская Мария Стюарт – трагедия страстной, бурной натуры.» Чушь!
-Мама, вы за этим позвонили мне на корабль?
-Нет, всё гораздо веселее! Прихожу из маркета, а в гостиной сидит какой – то тип! Причём, жрёт кофе с сахаром! Кристина – моя новая домохозяйка – налила ему с сахаром! Я – в скандал, конечно! А он и говорит… В общем, ты помнишь, приходил к нам…в сорок втором или…первом…такой наглый. Всё сватался к нам…к тебе. Во-о-о-о!!! А теперь тоже припёрся. Из Сибири. Он в плену был у русских и выжил там, даже не потрепался. Только худой, как велосипед.
-Ч-ччто…?
-Ве-ло-си-пед. Представляешь, в Сибири выжил! Такие гады всегда выживают! Это такие, как я никогда не выживают! Как я выжила?! – не знаю!
-Мама…повторите, кто приехал?
-Я же говорю – у меня тут ужас, что! А Кристина прямо при нём и спрашивает: «Ах, госпожа Витцлебен, можно ли вашего гостя угостить вашим новым конфитюром?» Я не хочу кормить всяких… своим конфитюром!*
-Мама! Скажите внятно, кто к вам пришёл?!!
-Его фамилия Дитмар. Он, по-моему, уже жрёт мой конфитюр. Завтра же уволю Кристину! Он опять к тебе свататься пришёл, правда смешно? Кстати, как там твой роман с красавчиком из клана Мак-Грэгор? Мне сказали, что он – автор сценариев для Грегори Пэка. Правда, смешно? В общем, мне тут не до смеха!
У этого Дитмара откуда – то НАШ сапфир. И…конфитюр мой…
-Мама!!! Мама!!! Вылейте весь ваш конфитюр в унитаз!!!
…Гэтлби снова угодил в еду. Я последний раз поцеловал Виви в тонкую шейку и устремился к выходу. Всё стало предельно логичным.
Утро полыхало надеждой…

Впервые представлена - Amalie Teplitz: “...Ein richtiger Mann…”  http://www.mesogaia-sarmatia.narod.ru/zina-korzina01.htm

Комментариев нет:

Отправить комментарий

Восточная Фаланга - независимая исследовательская и консалтинговая группа, целью которой является изучение философии, геополитики, политологии, этнологии, религиоведения, искусства и литературы на принципах философии традиционализма. Исследования осуществляются в границах закона, базируясь на принципах свободы слова, плюрализма мнений, права на свободный доступ к информации и на научной методологии. Сайт не размещает материалы пропаганды национальной или социальной вражды, экстремизма, радикализма, тоталитаризма, призывов к нарушению действующего законодательства. Все материалы представляются на дискуссионной основе.

Східна Фаланга
- незалежна дослідницька та консалтингова група, що ставить на меті студії філософії, геополітики, політології, етнології, релігієзнавства, мистецтва й літератури на базі філософії традиціоналізму. Дослідження здійснюються в рамках закону, базуючись на принципах свободи слова, плюралізму, права на вільний доступ до інформації та на науковій методології. Сайт не містить пропаганди національної чи суспільної ворожнечі, екстремізму, радикалізму, тоталітаризму, порушення діючого законодавства. Всі матеріали публікуються на дискусійній основі.

CC

Если не указано иного, материалы журнала публикуются по лицензии Creative Commons BY NC SA 3.0

Эта лицензия позволяет другим перерабатывать, исправлять и развивать произведение на некоммерческой основе, до тех пор пока они упоминают оригинальное авторство и лицензируют производные работы на аналогичных лицензионных условиях. Пользователи могут не только получать и распространять произведение на условиях, идентичных данной лицензии («by-nc-sa»), но и переводить, создавать иные производные работы, основанные на этом произведении. Все новые произведения, основанные на этом, будут иметь одни и те же лицензии, поэтому все производные работы также будут носить некоммерческий характер.

Mesoeurasia

Mesoeurasia
MESOEURASIA: портал этноантропологии, геокультуры и политософии www.mesoeurasia.org

How do you like our website?

>